19: Возвращение в крепость
Эмили выписали из клиники через неделю. Поездка обратно в особняк была похожа на перевозку государственной реликвии. Кортеж состоял из трех бронированных автомобилей, маршрут был проложен с учетом всех мер безопасности, а по прибытии ее встречала не просто охрана, а целый медицинский контингент во главе с доктором Ли.
Ее личные покои преобразились. Теперь они напоминали не просто роскошные апартаменты, а нечто среднее между палатой интенсивной терапии и высокотехнологичной тюрьмой. Возле кровати стояли мониторы для отслеживания сердцебиения плода и ее собственных жизненных показателей. В соседней комнате дежурила медсестра. Воздух был стерильным и неподвижным.
Чонгук установил новые, еще более строгие правила. Полный постельный режим. Она могла вставать только в туалет и для того, чтобы перебраться на кресло у окна на пару часов в день. Все ее передвижения по комнате должны были сопровождаться медсестрой. Прогулки в саду были отменены до дальнейшего уведомления.
Ее мир, и без того маленький, сжался до размеров одной комнаты.
В первую же ночь, когда Эмили лежала без сна, прислушиваясь к ровному жужжанию аппаратуры, дверь открылась. Вошел Чонгук. Он подошел к кровати и, не говоря ни слова, сел на край. Он посмотрел на монитор, затем на ее живот, который уже был хорошо заметен.
— Больше никакой йоги, — заявил он, его голос был ровным, но в нем слышалось железо. — Никаких лишних движений. Твой долг теперь — лежать и растить моего сына.
Он положил руку на ее живот, как бы проверяя, все ли на месте. Шевеления ребенка стали сильнее, и Эмили почувствовала, как под его ладонью толкается маленькая ножка.
Чонгук замер. Его пальцы слегка сжались. На его лице на мгновение промелькнуло нечто неуловимое — не умиление, а скорее глубокая, почти мистическая связь с этим доказательством жизни и силы.
— Он сильный, — прошептал он. — Он выжил. Значит, должен править.
С этих слов началась новая фаза их странных отношений. Чонгук стал приходить к ней каждый вечер. Он не всегда что-то говорил. Часто он просто сидел рядом в темноте, положив руку на ее живот, и слушал, как бьется сердце его сына. Иногда он читал вслух отчеты или деловые документы, как если бы ребенок уже мог его понимать.
— Сегодня мы заключили важную сделку в Шанхае, — монотонно произносил он, глядя в планшет. — Ты должен научиться чувствовать рынок. Инстинктивно.
Эмили лежала с закрытыми глазами, делая вид, что спит. Эти односторонние беседы пугали ее больше, чем его крик. Это была демонстрация тотальной власти над будущим их ребенка. Он уже видел в нем не младенца, а ученика, преемника.
Однажды он принес маленькую, изысканно отделанную деревянную шкатулку. Внутри на бархате лежал крошечный пистолет из темного металла — не игрушка, а настоящий, идеально сработанный смертоносный инструмент.
— Его первый подарок, — сказал Чонгук, оставляя шкатулку на тумбочке. — Настоящий мужчина должен знакомиться со своим оружием с пеленок.
Эмили смотрела на этот жуткий сувенир, и ее охватывала новая волха отчаяния. Ее материнские инстинкты, ее смутная надежда оградить сына от этого мира вступали в жестокое противостояние с планами Чонгука. Она была заложницей не только физически, но и ментально. Ее материнство, самая естественная ее часть, было похищено и извращено, превращено в инструмент для создания нового монстра.
Она положила руку на живот, чувствуя, как ребенок ворочается.
Прости меня,— мысленно шептала она ему. Прости, что привела тебя в этот мир. Прости, что не могу тебя защитить.
Но ребенок не мог ее слышать. Он лишь рос, день ото дня, в своей утробной тюрьме, готовясь родиться в другую, куда более страшную — в мир, который его отец уже выстроил для него из стали, страха и абсолютной власти. А Эмили оставалось только лежать и наблюдать, как крепость вокруг нее и ее нерожденного сына становится все выше и неприступнее.