17: Просьба
Больница. Стерильный запах антисептика, приглушенный свет, тихие голоса врачей. Эмили лежала на больничной койке, к животу были подключены датчики, отслеживающие сердцебиение ребенка. Кровотечение удалось остановить. Угроза выкидыша миновала, но ненадолго. Теперь ей предписан строгий постельный режим до самых родов.
Она была одна в палате, если не считать дежурившей за дверью охраны. Доктор Ли сказал, что ребенок силен, он выжил, он боролся. Эти слова должны были утешить, но они лишь заставили ее сжать простыни в белых костяшках. Он боролся. А она едва не убила его, выполняя какое-то дурацкое упражнение.
Волна ужаса, отчаяния и абсолютной, всепоглощающей вины накатила на нее с новой силой. Она чуть не потеряла его. Своего мальчика. Единственное, что в этой кошмарной реальности стало для нее по-настоящему дорогим. Мысль о том, что он мог перестать биться у нее внутри, была невыносимой.
Дверь открылась. В палату вошел Чонгук. Он выглядел... другим. На его обычно бесстрастном лице читалась усталость, а в глазах, таких всегда холодных, плескалась тень чего-то невысказанного. Возможно, это был тот же страх, что испытывала она, только преломленный через призму его одержимости.
Он молча подошел к кровати и посмотрел на монитор, где мерцала кривая сердцебиения их сына. Он стоял там несколько минут, просто слушая этот ровный, живой стук.
— Доктор говорит, все будет в порядке, — наконец произнес он, его голос прозвучал непривычно глухо. — Если ты будешь соблюдать режим.
Эмили не ответила. Она смотрела на него, на его сильные плечи, на его руки, которые могли быть и орудием наказания, и... чем-то иным. В этот миг, охваченная леденящим ужасом и потребностью в чем-то человеческом, в каком-то подтверждении того, что они оба все еще живы, что их ребенок жив, она нашла в себе силы прошептать то, чего не просила никогда.
— Чонгук... — ее голос дрогнул, сорвавшись на шепот. — Обними меня. Пожалуйста.
Он замер. Его взгляд медленно перевелся с монитора на ее лицо — бледное, испуганное, с мокрыми от слез глазами. В его глазах что-то боролось — привычная холодность, недоверие, удивление. Он не был создан для утешений. Нежность была для него чуждым, подозрительным понятием.
Минута тянулась за минутой. Эмили уже готова была отвернуться, сгорая от стыда и унижения, как он медленно, почти нерешительно, сделал шаг вперед.
Он сел на край кровати, пружины прогнулись под его весом. Затем его руки, обычно такие жесткие и властные, осторожно обняли ее. Сначала неуверенно, потом крепче. Он притянул ее к себе, и ее голова уткнулась в его плечо. Она почувствовала запах его дорогого парфюма, кожи и чего-то неуловимого, что было просто им.
Эмили закрыла глаза, и тихие, сдавленные рыдания наконец вырвались наружу. Она плакала от страха, от вины, от беспомощности. Она вцепилась пальцами в ткань его рубашки, как тонущий хватается за соломинку.
Чонгук не говорил ни слова. Он просто держал ее. Его подбородок касался ее макушки. Он не гладил ее по спине, не шептал утешений. Его объятие было молчаливым, неловким, но в нем была какая-то raw, неотшлифованная правда. В этот миг он был не всемогущим боссом мафии, а просто мужчиной, который тоже испугался потерять сына.
Он держал ее так, пока ее рыдания не стихли, сменившись прерывистыми всхлипываниями. Затем он медленно отпустил ее. Его лицо снова стало замкнутым, но в глубине глаз еще тлела какая-то искра.
— Все в порядке, — повторил он, и на этот раз в его голосе было меньше металла. — Спи. Я позабочусь обо всем.
Он встал и вышел из палаты, оставив ее одну, но уже не такую одинокую, как прежде. На его рубашке осталось мокрое пятно от ее слез, а в ее памяти — ощущение его крепких, молчаливых рук. Это не была любовь. Это было нечто иное — хрупкое, временное перемирие в их войне, рожденное общим страхом и общей надеждой на жизнь их нерожденного сына. И для Эмили, запертой в аду одиночества, даже этого хватило, чтобы вдохнуть глоток воздуха.