11: Бремя без утешения
Беременность, которую Чонгук видел лишь как триумф и исполнение долга, для Эмили обернулась изнурительной физической пыткой. Токсикоз накрыл ее с жестокой силой, не признававшей распорядка дня или ее нового «привилегированного» статуса.
Ее дни теперь проходили в мучительном цикле. Она просыпалась от тошноты, которая подкатывала к горлу еще до того, как она открывала глаза. Слабый солнечный свет, пробивавшийся через шторы, казался ей слишком ярким, а запах свежего белья, которое приносила новая, молчаливая экономка, вызывал новые спазмы.
Она проводила долгие часы, прижавшись лбом к холодному кафелю ванной комнаты. Ее тело выворачивало наружу даже тогда, когда в желудке уже не оставалось ничего, кроме желчи. Спазмы сковывали мышцы живота и спины, оставляя после себя ноющую боль. Она лежала на полу, обессиленная, с трясущимися руками и горьким привкусом во рту, и смотрела в одну точку.
В эти моменты она была абсолютно одна.
Никто не приходил, чтобы обнять ее, не гладил по спине, не отводил со лба мокрые от пота волосы. Никто не шептал утешительных слов, не приносил мятного чая или сухариков. Доктор Ли появлялся раз в день, бегло осматривал ее, проверял давление и с холодной профессиональной симпатией констатировал: «Токсикоз — это нормально. Пройдет к четвертому месяцу. Нужно терпеть и стараться есть».
Чонгук навещал ее редко. Он заходил, стоял в дверях и смотрел на ее бледное, осунувшееся лицо, на темные круги под глазами.
— Она достаточно ест? — спрашивал он у доктора, не глядя на нее.
—Пока есть сложности, Чонгук-сси. Но мы контролируем ситуацию. Ребенок получает все необходимое из запасов организма.
Его ответом был кивок. Его волновало только одно — чтобы «актив» продолжал выполнять свою функцию. Ее физические страдания были для него не более чем досадными издержками производства, технической неполадкой, которую должны были исправить врачи.
Однажды ночью токсикоз был особенно сильным. Ему предшествовал ужин, от которого ее тошнило еще до того, как она к нему прикоснулась. Она провела в ванной несколько часов, ее била мелкая дрожь, а по телу струился холодный пот. В изнеможении она выползла из ванной и, не добравшись до кровати, просто рухнула на ковер в спальне, свернувшись калачиком.
В этот момент дверь открылась. В спальню вошел Чонгук. Он остановился, увидев ее лежащей на полу. В его глазах мелькнуло нечто — не сострадание, а скорее раздражение, смешанное с досадой. Он подошел и встал над ней.
— Почему ты не в кровати? — его голос прозвучал резко в тишине комнаты.
Эмили не ответила. Она просто смотрела на него снизу вверх, и в ее глазах, полыхальных от лихорадки и истощения, не было ни страха, ни покорности. Только пустота и безмолвный укор.
Он нахмурился. Затем наклонился, подхватил ее на руки и отнес на кровать. Его прикосновение было сильным, но безжалостным, как у санитара, перемещающего пациента. Он уложил ее на подушки и натянул на нее одеяло.
— Ты должна беречь силы, — сказал он, его тон был ровным и лишенным эмоций. — Ради сына.
Он не погладил ее по голове, не поцеловал в лоб. Он даже не сел на край кровати. Просто убедившись, что она теперь в «правильном» месте, он развернулся и ушел, оставив ее в одиночестве бороться с болезнью и отчаянием.
Эмили закрыла глаза, и тихие, горькие слезы покатились по ее вискам, впитываясь в подушку. Она понимала, что даже в самом уязвимом и тяжелом состоянии, через которое проходит женщина, она не найдет здесь ни капли человеческого тепла. Она была одинока в самом центре внимания, окружена заботой, которая была холоднее льда. Ее тело вынашивало жизнь, но ее душа медленно умирала от жажды простой человеческой ласки, которой ей было не суждено получить.