7: Наказание по собственному праву
Переговоры проходили в приватном зале одного из самых дорогих ресторанов Сеула. Эмили, одетая в строгое, но безупречно сидящее платье цвета слоновой кости, сидела рядом с Чонгуком. Ее поза была безупречной, лицо — спокойной маской, которой научил ее господин Кан. Она выполняла свою роль украшения, молчаливого свидетельства статуса и власти ее «мужа».
Все шло по плану. Чонгук вел беседу с японским кланом, его голос был ровным и железным. Эмили чувствовала на себе взгляды — быстрые, оценивающие, почтительные. Но один из них был иным. Молодой якудза, сидевший по диагонали от нее, смотрел на нее слишком долго, слишком настойчиво. Его взгляд скользил по ее длинным ногам, тонкой талии, задерживался на губах. В его глазах читалось не уважение, а откровенный, голодный интерес.
Эмили почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она опустила взгляд, стараясь не выдавать дискомфорта, но чувствовала этот взгляд на себе, как физическое прикосновение.
Чонгук, не прерывая разговора, заметил это. Его глаза, холодные и всевидящие, на мгновение метнулись от лица японца к Эмили, а затем обратно. Ничто в его поведении не изменилось, но воздух вокруг него, казалось, сгустился и стал ледяным.
Переговоры завершились. В лимузине, по дороге домой, царила гробовая тишина. Эмили сидела, прижавшись к дверце, предчувствуя бурю. Она знала, что он ничего не пропустил.
Как только дверь их спальни закрылась, он повернулся к ней. Его лицо было искажено холодной, контролируемой яростью.
— Понравилось? — его голос был тихим и шипящим. — Понравилось, как он на тебя смотрел?
— Я... я ничего не делала, — прошептала она, отступая.
— Ты существовала! — он резко шагнул к ней, и она отпрянула к кровати. — Ты сидела там, вся такая чистая и недоступная, и позволяла этому дерьму осквернять тебя глазами. Ты — моя собственность. Каждый твой вздох, каждая твоя мысль принадлежит мне! И ты позволила другому мужчине смотреть на тебя с вожделением!
Она попыталась оттолкнуть его, но он был сильнее. Одной рукой он схватил ее за оба запястья и с силой прижал их к изголовью кровати. Его тело тяжело легло на нее, придавив ее хрупкую фигуру к матрасу.
— Нет... пожалуйста... — ее голос сорвался в слезный шепот. Она понимала, что это не просто гнев. Это было наказание. Заранее спланированное и неотвратимое.
— Молчи, — отрезал он, его глаза горели в полумраке комнаты. — Ты заслужила это. Наказание должно быть соразмерно проступку. Если ты привлекаешь чужие взгляды, я напомню тебе и всем в этом доме, кому ты принадлежишь. До последней клетки твоего тела.
Его свободная рука грубо задрала подол ее платья. Дорогой шелк с треском порвался по шву. Он рванул с нее тонкие кружевные трусики, и они разорвались в его руках, как паутина. Эмили зажмурилась, слезы хлынули из ее глаз. Она пыталась вырваться, но его хватка была стальной.
Он расстегнул ширинку и освободил свою эрекцию. Его пенис был большим, напряженным и выглядел пугающе. Без единого слова предварительной ласки, без капли нежности, он грубо раздвинул ее ноги и резко, с одного толчка, вошел в нее.
Острая, разрывающая боль пронзила ее насквозь. Она вскрикнула, но его ладонь грубо зажала ей рот, глуша звук. Ее влагалище было сухим от страха, и каждый его толчок был похож на удар раскаленным ножом. Он двигался внутри нее ритмично, методично, как машина, его лицо было близко к ее лицу, и он смотрел прямо в ее залитые слезами глаза.
— Смотри на меня, — приказал он хрипло. — Смотри, кто имеет на тебя право. Только я.
Она не могла дышать, не могла двигаться. Она могла только лежать и чувствовать, как его член глубоко и больно входит в ее плоть, с каждым движением утверждая его владение. Боль смешивалась с унижением, с чувством полной потери себя. Он использовал ее тело не для удовольствия, а как инструмент наказания, как печать, которой он заклеймил свою собственность.
Его движения стали резче, быстрее. Он издал низкий стон, и она почувствовала, как внутри ее разрывается горячая влага его семени. Он пробыл в ней еще несколько мгновений, тяжело дыша, все еще прижимая ее к кровати.
Затем он вышел из нее так же резко, как и вошел. Он встал, приводя себя в порядок, его лицо снова стало холодным и непроницаемым.
Эмили лежала неподвижно, подтянув к себе разбитые, дрожащие ноги. Внутри все горело и ныло. Она чувствовала, как его сперма вытекает из нее, смешиваясь с болью и слезами на простынях.
Он посмотрел на нее сверху вниз, на ее измятое платье, на следы от его пальцев на ее запястьях.
— Запомни это чувство, — сказал он безразлично. — В следующий раз, когда на тебя посмотрит чужой мужчина, ты вспомнишь, чем это для тебя закончится. Твое тело, твоя вагина, твоя матка — все это мое. И я буду использовать их, когда и как посчитаю нужным. Для наказания. Или для зачатия моего сына. Тебе решать, какой будет следующая причина.
С этими словами он развернулся и вышел из спальни, оставив ее одну в темноте — разбитую, опозоренную и окончательно сломленную. Она поняла, что даже самая интимная часть ее теперь принадлежала ему безраздельно. И это было самым страшным наказанием из всех возможных.