5: Система сломления
После той ночи бунта в Эмили что-то сломалось. Острая, отчаянная ярость сменилась глухим, бесконечным страхом, который сидел в ней холодным камнем. Она стала идеальной ученицей. Молчаливой, послушной, безэмоциональной.
Но Чонгук, казалось, только этого и ждал. Его холодная наблюдательность стала еще более пристальной. Он не просто ждал прогресса — он ждал безупречности. И за каждую, даже самую мелкую ошибку, следовало немедленное, безжалостное наказание. Он создал для нее целую систему, направленную на то, чтобы выжечь из нее любые остатки воли.
· Ошибка на уроке корейского: неправильно произнесенный сложный звук.
· Наказание: Лишение ужина.
Весь вечер ее желудок сжимался от голода, пока она сидела в своей комнате и слышала, как миссис Ким убирает на кухне. Запах еды, который раньше был обыденным, теперь стал пыткой. Это было не просто физическое лишение — это было напоминание, что даже базовая потребность зависит от его милости.
· Ошибка на уроке этикета: недостаточно низкий поклон при воображаемой встрече с «важным якудза».
· Наказание: Стояние в углу на коленках на рассыпанной гречке.
Мадам Ли холодно указала на угол, где на паркет был насыпан слой сухой, жесткой крупы. Эмили должна была встать на нее коленями и простоять так два часа, выпрямив спину и сложив руки на коленях. Сначала это было просто неудобно, но с каждой минутой боль становилась все острее. Мелкие, острые зерна впивались в кожу, оставляя красные, кровоточащие следы. Слезы подступали к горлу, но она глотала их, зная, что слезы будут считаться новой ошибкой.
· Ошибка на уроке переговоров: дрожь в голосе во время ролевой игры, где она должна была «убедить» его охранника пропустить ее.
· Наказание: Заучивание наизусть тридцати страниц корейского корпоративного права.
Господин Кан молча положил перед ней толстую папку. «Вы должны понять, что любая слабость в вашем положении — это уязвимость. Закончите к утру». Эмили просидела всю ночь над текстом, полным сложнейших терминов. Глаза слипались, голова раскалывалась, буквы расплывались. Но страх перед тем, что будет, если она не выполнит приказ, заставлял ее продолжать.
Самым тяжелым были наказания после балета.
· Ошибка: Недостаточно высокий подъем ноги у станка.
· Наказание: Два дополнительных часа жестких растяжек с балериной Чон.
Эти часы были чистой физической пыткой. Балерина, сама бывшая жертва безупречной системы, без капли жалости давила на ее спину, заставляя складываться пополам, растягивала ее ноги в шпагате, фиксируя их в неестественном, болезненном положении. Мышцы горели огнем, связки ныли, а сдерживать крик было почти невозможно. Балерина Чон говорила ей шепотом, пока мадам Ли не слышала: «Кричи внутри себя. Позволь телу плакать, но не показывай этого ему. Никогда».
Чонгук часто присутствовал при этих наказаниях. Он мог сидеть в кресле в том же зале, где она стояла на гречке, и работать на ноутбуке, будто ничего не происходит. Или появиться на пороге танцевального класса и молча наблюдать, как ее тело выгибают в немыслимые позы, а по ее лицу катятся слезы, которые она отчаянно пыталась сдержать.
Однажды после особенно изматывающей растяжки, когда балерина Чон ушла, Эмили просто лежала на холодном деревянном полу, не в силах пошевелиться, всхлипывая от боли и бессилия. Она услышала шаги. Это был он.
Он остановился рядом, его тень накрыла ее. Он смотрел на нее сверху вниз — на ее взъерошенные волосы, на промокшее от слез и пота лицо, на дрожащее от перенапряжения тело.
— Боль? — спросил он безразлично.
Она не ответила, просто закрыла глаза.
— Хорошо, — произнес он, и в его голосе прозвучало что-то, отдаленно напоминающее одобрение. — Боль — это учитель. Она закаляет. Она напоминает тебе о твоем месте.
Он наклонился, и его пальцы неожиданно коснулись ее щеки, по которой еще текли слезы. Прикосновение было не грубым, почти что ласковым, и от этого становилось еще страшнее.
— Ты становишься лучше, — сказал он тихо. — Сильнее. Послушнее. Именно такой я тебя и хочу.
Затем он выпрямился и ушел, оставив ее лежать на полу с новым, леденящим душу осознанием. Эти наказания, эта боль, это унижение — все это не было просто проявлением его жестокости. Это была продуманная, методичная система дрессировки. Он не просто ломал ее сопротивление. Он перестраивал ее, как перестраивают дом, выбивая старые, ненужные стены и возводя новые, более прочные. И самый ужас заключался в том, что система работала. С каждым днем, с каждой слезой, с каждой болью, ее воля таяла, а ее душа все больше привыкала к роли безропотной собственности.