4: Первая пощёчина
Инцидент в клинике стал последней каплей. Унизительное ощущение, что ее тело — это всего лишь объект для изучения, холодные слова Чонгука и осознание своего истинного положения всколыхнули в Эмили волну отчаянного, иррационального протеста.
На следующее утро, когда мадам Ли с своим вечным хлыстом в голосе потребовала начать урок с поклонов, Эмили не двинулась с места. Она сидела за столом, уставившись в окно, сжав кулаки под столом.
— Мадемуазель Эмили, вы меня слышите? — голос мадам Ли зазвенел от раздражения.
— Я не буду сегодня заниматься, — тихо, но четко произнесла Эмили.
Мадам Ли замерла. В комнате повисла напряженная тишина.
—Прошу прощения?
— Я сказала, что не буду. Ни этикетом, ни танцами, ни корейским. Ничем.
Она объявила забастовку.
В течение дня к ней по очереди заходили все учителя. Господин Пак пытался уговорить ее начать с малого, балерина Чон говорила о дисциплине, а господин Кан, с присущей ему проницательностью, заметил: «Это опасная игра. Вы бросаете вызов не нам».
Но Эмили была непреклонна. Она молча сидела в своей комнате, игнорируя всех. Это была ее первая и единственная возможность хоть как-то заявить о себе, показать, что у нее еще есть воля. Она чувствовала странное, пьянящее чувство власти.
Даже миссис Ким, принеся обед, покачала головой и прошептала: «Дитя, не нарывайся на неприятности. Он этого не потерпит».
Но Эмили уже не могла остановиться. Чувство мнимой победы затмевало голос разума.
Вечером, когда солнце уже село, заливая комнату алым заревом, дверь распахнулась. На пороге стоял Чонгук. Он был в домашней одежде, но его осанка и взгляд были такими же грозными, как и всегда. Он медленно вошел, окинув взглядом нетронутые учебники и платье для танцев, аккуратно разложенное на манекене.
— Мне доложили, что у тебя сегодня был выходной, — его голос был тихим и ровным, что было страшнее любого крика.
Эмили, сердце которой колотилось где-то в горле, подняла на него вызов.
—Да. У меня был.
— И кто, позволь спросить, дал тебе такое право? — он сделал шаг ближе.
— Я сама себе его дала! — голос Эмили дрогнул, но она продолжила, подпитываемая накопившейся обидой и гневом. — Я не твоя кукла! Я не буду прыгать по твоей указке! Ты можешь заставить меня ходить по врачам, как скотину, но заставить меня учиться... ты не...
Она не успела договорить.
Движение было настолько быстрым и резким, что она его не успела даже осознать. Воздух свистнул у ее уха, и следующее, что она почувствовала — это оглушительный, жгущий удар по щеке.
Шлепок!
Звук был сухим и громким, как выстрел. Голова ее отшатнулась от силы удара, в ушах зазвенело, а по щеке разлилось пекло, сменяясь ледяным онемением. Она отшатнулась, прислонившись к стене, и подняла на него широкие, полные шока и ужаса глаза. Она никогда в жизни не испытывала такого физического насилия.
Но это было ничто по сравнению с тем, что последовало дальше.
Чонгук не закричал сразу. Сначала он наклонился к ней, его лицо оказалось в сантиметрах от ее, искаженное холодной, безудержной яростью. Его глаза горели, как угли.
— Ты... ничто! — прошипел он, и его голос был низким и звериным. — Ты думаешь, этот жест чего-то стоит? Ты думаешь, это проявление силы?
И тогда он выпрямился и закричал. Это был не просто громкий голос. Это был рёв, полный такой абсолютной, неограниченной власти и презрения, что Эмили показалось, будто стены задрожали, а воздух сгустился.
— ТЫ ПЫЛЬ ПОД МОИМИ НОГАМИ! Я ДАЛ ТЕБЕ КРЫШУ НАД ГОЛОВОЙ, ОДЕЖДУ, ЕДУ! Я ДАЛ ТЕБЕ ШАНС СТАТЬ ЧАСТЬЮ ВЕЛИЧИЯ, А ТЫ СМЕЕШЬ БРОСАТЬ МНЕ ВЫЗОВ?! ТВОЯ ВОЛЯ УМЕРЛА В ТОТ ДЕНЬ, КОГДА ТЕБЯ ПРИВЕЛИ СЮДА!
Его крик был настолько оглушительным, что ей инстинктивно захотелось закрыть уши руками. Ей казалось, что барабанные перепонки вот-вот лопнут от этой звуковой волны. Она вжалась в стену, дрожа как осиновый лист, все ее недавнее упрямство испарилось, сменившись первобытным, животным страхом. Слезы, которых она так долго сдерживала, хлынули из ее глаз беззвучными ручьями.
Он продолжал, его голос, все еще громовый, стал ледяным и методичным.
—Твоя «забастовка» закончилась. Сейчас. Сию же секунду. С завтрашнего дня твой график удваивается. За каждый провал, за каждую слезу, за каждую проявленную слабость будешь наказана. Ты поняла меня? Ты — мое имущество. И я буду содержать тебя в том состоянии, в каком посчитаю нужным. Если ты не будешь слушаться добровольно, мы найдем другие методы.
Он посмотрел на ее покрасневшую щеку и полные слез глаза с таким отвращением, будто видел нечто недостойное.
—Умойся. И больше никогда не позволяй себе подобного. В следующий раз последствия будут гораздо серьезнее.
С этими словами он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что по стене пошла трещина.
Эмили медленно сползла по стене на пол, обхватив колени руками. Щека пылала, в ушах все еще стоял оглушительный звон. Но физическая боль была ничтожна по сравнению с болью в душе. Он сломал ее. Полностью и окончательно. Она поняла всю тщетность своего сопротивления. Она была не просто в клетке. Она была собственностью. И у собственности нет права на бунт.
В ту ночь она уснула на полу, вся в слезах, с одним-единственным осознанием: ее прежнее «я» действительно мертво. Осталась только красивая, послушная оболочка, созданная для одной-единственной цели. И она больше не смела противиться.