Глава 29
— Подай мне футболку, — говорю я тише, чем собиралась.
Левицкий как раз натягивает шорты. Он наклоняется, поднимает вещь с пола — она валялась под тренажёром, — и бросает её мне без лишних слов. Я ловлю футболку и надеваю.
Влажная ткань тут же липнет к коже, подчёркивая каждое движение. Я только что вышла из душа, а он всё это время был здесь — в спортзале, в этом пространстве, в этом напряжении, которое до сих пор не выветрилось.
Я нахожу джинсы и замираю.
Порванная ширинка.
— И как мне теперь идти? — спрашиваю я, поднимая взгляд.
Вадим стоит напротив — расслабленный, спокойный, слишком спокойный для того, что между нами только что произошло.
Расстояние между нами — всего пара шагов, но ощущение такое, будто нас разделяет бездна.
Замечаю, что на его коже — красные следы. И он не пытается их скрыть.
Мои следы.
От этого становится не по себе.
Боже.
Что. Я. Наделала.
Я переспала с Левицким.
И хуже всего — мне понравилось. Слишком понравилось.
Мысль обжигает, заставляя сжать пальцы.
Всё неправильно.
Я снова влезла в чужие отношения. Снова стала лишней. Третьей. Отвращение к себе накатывает волной, и хочется стереть этот вечер, этот запах, это ощущение его кожи.
Настолько, что это пугает.
— Ты можешь остаться, — говорит он, будто это не предложение, а констатация факта. — На ночь.
Я резко поднимаю голову.
Он смотрит серьёзно, без ухмылки, будто это предложение — не шутка и не провокация.
— Мы бы что-нибудь придумали с твоей одеждой.
— Которую ты испортил, — бросаю я почти зло.
Он усмехается, медленно скользя по мне взглядом — не раздевая, нет.
Изучая.
Как нечто важное.
— Ты стоишь передо мной почти голая, — тихо говорит Вадим. — И всё ещё пытаешься спорить.
Я сглатываю.
И только сейчас до конца осознаю, как выгляжу: трусики, футболка, босые ноги.
— Я не хочу, чтобы кто-либо узнал о том, что сегодня произошло, — говорю я, отчётливо, с нажимом, — Это была ошибка. Ужасная.
Вадим усмехается. Делает шаг ко мне.
Я тут же отступаю.
— Ошибка, чихуашка? — его голос тянется, давит. — Ты хотела меня так же, как я тебя. И ты бы повторила это. Не один раз.
— Не будь таким самоуверенным, — отвечаю я, сжимая челюсть. — Я не сплю с занятыми мужчинами.
Слова повисают в воздухе.
Я морщусь и добавляю, тише, сжав кулаки:
— По крайней мере, до сегодняшнего вечера.
Его взгляд темнеет, в глазах появляется опасный блеск. Левицкий явно наслаждается ситуацией.
— Я расстался с ней две недели назад, — говорит он, будто режет ножом воздух. — Ты бы знала, если бы хоть немного интересовалась мной.
Эти слова бьют сильнее пощёчины.
Вадим смотрит прямо, не давая отвернуться и произносит очевидное.
— Ты и дальше будешь избегать меня? Как банально. Как предсказуемо.
Я смеюсь — резко, зло, почти истерично.
— Ты вообще понимаешь, что я влезла в ваши отношения? — цежу я сквозь зубы. — Я та самая стерва, которая увела популярного парня у тихони. Ты расстался с ней из-за меня. Если бы меня не было — ты был бы с ней. Ты же её любишь.
Я провожу рукой по волосам, пытаясь удержать дрожь и продолжаю.
— Так что да. Я буду избегать тебя. Потому что это единственное правильное решение.
— Правильное для кого? — его голос становится ниже. — Для тебя?
Левицкий делает шаг ближе. Я чувствую его присутствие слишком остро.
— Я использовал её, — говорит он без тени сожаления. — Чтобы ты ревновала. Чтобы ты злилась. Чтобы ты наконец перестала делать вид, что меня не существует.
— Ты отвратителен, — выдыхаю я.
Он улыбается.
— И ты всё равно пришла ко мне сегодня.
Меня трясёт.
— Ты знала, что ты мне нравилась с первого курса? — продолжает Вадим. — Я ждал тебя все эти годы. Остальные девушки были пустым местом.
— Ты врёшь! — срываюсь я.
Голос ломается, в груди жжёт.
— Ты ненавидел меня! Ты издевался! Придумал это проклятое прозвище! Ты лишал меня выбора! Ты хотел меня не потому, что чувствовал что-то, а потому что я была единственной, кто не пал перед тобой!
Я делаю шаг назад, качая головой.
— Тебе нужно было доказать себе, что ты всё ещё лучший. И ты доказал. Ты получил меня.
Горько усмехаюсь.
— Так что твоя игра окончена.
Я быстро натягиваю джинсы, прикрываю порванную ширинку футболкой, хватаю сапоги и куртку и иду к двери, не оглядываясь.
— Ты будешь со мной, чихуашка, — добавляет он уверенно, звуча у меня за спиной. — Не потому, что я заставлю. А потому что ты не сможешь иначе.
Я останавливаюсь лишь на секунду, затем открываю дверь и, не оборачиваясь, показываю ему большой палец.
И ухожу, чувствуя, как за спиной всё ещё горит его взгляд.
Поздно вечером я возвращаюсь домой и, не разуваясь, почти бегу в свою комнату. На ходу бросаю прислуге, что ужинать не буду. Голос звучит резче, чем я хотела, но сейчас мне всё равно.
Закрываю дверь и остаюсь одна.
Я срываю с себя одежду и со злостью кидаю её на пол — футболку, чёртовы джинсы, нижнее бельё. Руки дрожат, дыхание сбивается. Я лихорадочно ищу пакеты, чтобы сложить туда всё это и выбросить. Сжечь. Стереть. Чтобы ничто не напоминало мне о сегодняшнем вечере. О нём.
Нахожу пакеты, запихиваю в них вещи, не аккуратно — яростно. Завязываю узлы так, будто этим могу что-то исправить.
Потом натягиваю пижамные штаны и майку. Движения становятся медленнее, будто силы внезапно заканчиваются.
Я сползаю на пол и сажусь, опираясь спиной о основание кровати. И в этот момент всё, что я держала внутри, рушится.
Слёзы начинают литься сами — горячие, неконтролируемые. Я закрываю лицо руками, но это не помогает.
Чёртово желание.
Чёртовы чувства.
Чёртов порок.
Почему нельзя влюбляться в нормальных парней? Почему меня всегда тянет туда, где больно?
Неожиданно в тишину врезается стук в дверь.
— Николь, я могу зайти?
Я вытираю слёзы ладонью, шумно шмыгаю носом и, собрав остатки сил, отвечаю глухое:
— Да.
Дверь открывается, и в комнату заходит папа. На нём серые пижамные штаны, футболка и халат. Домашний, но всё равно собранный — он всегда такой. Даже ночью.
Он сразу замечает меня на полу и подходит ближе. Садится напротив, не задавая лишних вопросов.
— Ты отказалась от еды, — говорит он своим фирменным строгим голосом.
Тем самым, от которого дрожали министры, судьи и люди, привыкшие решать чужие судьбы. И который всё равно не пугал меня так, как мои собственные мысли.
— Я не хочу есть, — тихо отвечаю я.
— Хочешь стать анорексичкой?
Я резко качаю головой. Волосы падают на лицо, пряча меня от него. Я боюсь поднять взгляд, поэтому разглядываю деревянный белый пол, будто он может дать ответы.
— Пап... — голос срывается. — Я плохой человек?
Он мгновенно меняется в лице.
— Кто тебе это сказал? — жёстко спрашивает он. — Назови фамилию, имя и отчество — и этот человек окажется в тюрьме.
Я невольно усмехаюсь сквозь слёзы.
— Пап, — вздыхаю я. — Никто не сказал. Я... я сама так думаю.
Он наклоняется ко мне, берёт моё лицо в ладони и мягко удерживает за щёки. Пальцы тёплые, знакомые. Так он делал в детстве, когда я плакала и не могла остановиться.
— Николь, — говорит он уже совсем другим голосом, тихим и уверенным, — ты самый честный и правдивый человек, которого я когда-либо знал.
Я поднимаю на него глаза. Они снова наполняются слезами.
— Я горд, что ты выросла такой. И я благодарен судьбе за то, что у меня есть ты. Моя дочь.
Он большим пальцем стирает слезу с моей щеки.
— Запомни, чтобы ты не сделала, я и твоя мать будем любить тебя.
Я киваю, не в силах сказать ни слова, и просто позволяю себе заплакать снова .
— Спасибо, пап. Я тоже люблю вас с мамой.
Родитель кивает, после встает и говорит:
— Я попросил Анфису, чтобы она тебе все-таки принесла легкие закуски и твой любимый салат с сыром и авокадом.
На следующий день я так и остаюсь лежать в своей спальне. Телефон переведён в беззвучный режим и лежит экраном вниз, будто я боюсь даже случайно увидеть его имя. Я смотрю в потолок и думаю. Думаю слишком много.
Как мне вести себя завтра? Делать вид, что ничего не произошло? Или просто остаться дома и спрятаться от всего мира?
Мысли идут по кругу, снова и снова возвращаясь к одному и тому же.
Первое, что я понимаю с пугающей ясностью: Левицкий действительно хотел меня все эти четыре чёртовых года. Не день, не месяц — годы.
Эта мысль холодит сильнее, чем злость.
Я вспоминаю разговор с сестрой Дани. Вспоминаю, как друзья Левицкого уже знали обо мне. Тогда это казалось странным совпадением, теперь — складывается в чёткую картину. Я мысленно соединяю факты, словно точки на бумаге.
Значит, он не врал.
А если он не врал, значит, он не отступит.
Вадим Левицкий — не из тех, кто сдаётся или меняет цель. Если он решил, что я должна быть с ним, он сделает всё, чтобы получить желаемое. Терпеливо. Холодно. Методично.
От этой мысли становится не по себе.
И остаётся вопрос, который я упорно пытаюсь игнорировать, но он всё равно всплывает снова и снова.
А хочу ли я быть с ним?
Хочу ли я всего этого — его давления, его власти надо мной? Хочу ли я оказаться рядом с человеком, который так долго и тщательно выстраивал путь ко мне?
Я не знаю ответа.
Я была уверена, что разрушила чужие отношения, что стала причиной боли и расставания. Но правда оказалась куда грязнее: всё это было частью плана.
Плана по завоеванию меня.
Только ради чего? Ради любви?
Я горько усмехаюсь.
Нет. Левицкий не способен на любовь. Я слишком хорошо его знаю... или, по крайней мере, думаю, что знаю. Он не любит — он хочет владеть.
Контролировать. Присваивать.
Он не влюблён в меня.
Вадим одержим.
Наступает утро понедельника, и я сразу понимаю — я заболела. Температура почти под тридцать девять, тело знобит, каждую клетку будто сдавливает тяжестью, а сил нет даже открыть глаза. Мысли путаются, в висках стучит, а усталость наваливается волной, не давая пошевелиться.
Мама, не теряя времени, вызывает нашего лечащего врача, чтобы он немедленно назначил лечение. Осмотр, таблетки, уколы, строгие рекомендации — всё проходит как в тумане.
Проходит три дня, но мне не становится легче. Я всё так же лежу в кровати, утопая в подушках и тёплом одеяле, слушая тиканье часов и собственное неровное дыхание.
— Ласточка, как ты? — обеспокоенно спрашивает мама, присаживаясь на край кровати.
Она аккуратно ставит на прикроватную тумбочку стакан воды и таблетки, словно боится потревожить меня лишним движением.
— Чуть лучше... — мычу я осипшим голосом, едва разлепляя губы.
— Тебе нужно выпить лекарства, — мягко говорит она, подавая мне стакан и осторожно подкладывая подушки под спину.
Я приподнимаюсь, дрожащими пальцами беру стакан и послушно глотаю таблетки, морщась от горечи.
— Спасибо, мам...
Она гладит меня по волосам, медленно, успокаивающе. Я снова опускаюсь и тянусь к ней, укладывая голову ей на грудь. Мама обнимает меня одной рукой, а другой продолжает перебирать мои волосы, словно убаюкивая.
— Ласточка, я так тебя люблю, — тихо говорит она, и в её голосе столько тепла, что становится немного легче.
В этот момент в дверь раздаётся негромкий стук.
— Регина Кирилловна, — осторожно произносит голос очередной домработницы, — мы можем впустить курьера?
— Какого курьера? — растерянно переспрашивает мама и тут же добавляет: — А что он доставил?
— Цветы, Регина Кирилловна. Получатель — Николь Дмитриевна.
Мама удивлённо смотрит на меня.
— Хорошо, пусть принесут в комнату моей дочери, — говорит она и, повернувшись ко мне, с лёгкой улыбкой добавляет: — Интересно, кто тебе их прислал?
Я медленно качаю головой.
— Не знаю, мам... — хрипло отвечаю я, чувствуя, как першит в горле.
Спустя минут десять дверь распахивается, и в комнату входят горничные, несущие несколько белых плетёных корзин. В них — триста пятьдесят пять белых и розовых ранункулюсов. Цветы заполняют почти всё пространство комнаты, наполняя её нежным ароматом, словно я оказалась в цветочном саду.
— Надеюсь, они помогут тебе выздороветь, ласточка, — говорит мама, глядя на меня, закутанную в тёплое одеяло.
Она подходит к одной из корзин и замечает открытку.
— Здесь записка... — произносит родительница, открывая её. — «Выздоравливай, чихуашка».
Мама усмехается и качает головой.
— Кто дал тебе такое отвратительное прозвище? Хотя... не отвечай. У тебя же болит горло.
Сил реагировать у меня уже нет. Усталость окончательно берёт верх. Я закрываю глаза, вдыхая лёгкий аромат цветов, и медленно проваливаюсь в сон.
На следующий день в дом приезжает уже другой курьер. Он привозит мои любимые сладости — три коробки шоколадных конфет с разными начинками, изготовленные специально по индивидуальному заказу в кондитерской, которую я так обожаю. Те самые конфеты, ради которых люди записываются в очередь на месяцы вперёд.
Сегодня мне становится заметно легче. Температура наконец спадает, а голова уже не окутана плотным туманом — мысли проясняются, и я могу спокойно сидеть, не чувствуя, что вот-вот потеряю сознание.
Я устраиваюсь в кресле напротив одной из корзин с цветами и долго смотрю на нежные лепестки ранункулюсов. В голове крутится один и тот же вопрос: как Левицкому удалось заказать эти конфеты, если в той кондитерской запись расписана на месяцы вперёд?
Мой взгляд падает на открытку. Уже вторую. Аккуратный почерк, сдержанные слова — пожелание хорошего дня.
Я чувствую благодарность и тепло, мне действительно приятно. Но в этих жестах слишком много осознанности, слишком много внимания к деталям.
Так не поступают просто из вежливости. Так проявляют серьёзность.
Это пугает.
И, если быть наконец честной с самой собой, — немного возбуждает.
Вадим не просто заказал цветы. Он знал, что ранункулюсы — мои любимые. Я когда-то выкладывала их в сторис. Как и конфеты. Мельком, между делом. И я даже не предполагала, что Левицкий это запомнил.
Я беру в руки телефон и, не раздумывая слишком долго, пишу ему всего одно слово:
«Спасибо.»
И ставлю точку в конце, словно намеренно подчеркивая дистанцию.
Почти сразу мне приходит сообщение от Антона.
"Как самочувствие?"
"Капельницы стали помогать, намного лучше. Как проходит учёба без меня?"
"Грустно. Веду дебаты только с нашим врагом. Тебя не хватает."
"Скоро вернусь в строй."
Я закрываю переписку с Антоном, и в этот же момент на экране появляется новое уведомление.
От Левицкого.
"Я рад, что тебе понравилось."
Я хмурюсь и быстро печатаю ответ:
"Я и не говорила, что мне понравилось."
Мой взгляд задерживается на его аватарке чуть дольше, чем следовало бы. На ней океан и чистое голубое небо. Я вдруг ловлю себя на том, что начинаю на неё засматриваться.
Я качаю головой и выключаю экран.
— Нет, — тихо говорю сама себе. — Я снова попадаю в ловушку.
Телефон тут же вибрирует в руке. Новое уведомление.
Я открываю сообщение и читаю всего два слова:
«Я скучаю.»
И сердце предательски сжимается.
Я провожу дома ещё несколько дней, чтобы окончательно выздороветь, и выхожу на учёбу во вторник.
В университет приезжаю специально заранее — мне нужно это время, чтобы остаться наедине с собой, придумать хоть какой-то план действий, прежде чем столкнуться с реальностью.
Я сижу в машине, припарковавшись подальше от входа, словно лишние несколько метров могут отсрочить неизбежное.
То поправляю укладку, добавляя объёма у корней, то обновляю губы коричневым блеском, глядя в зеркало солнцезащитного козырька. Потом беру телефон и машинально листаю рилсы, почти не вникая в то, что вижу.
И снова по кругу: причёска, губы, экран телефона.
Я должна выглядеть хорошо. Безупречно. Если я не уверена в себе внутри, пусть хотя бы снаружи всё будет под контролем.
Сейчас это кажется самым важным.
В этот момент телефон в сумке тихо вибрирует. Я достаю айфон из кожаной чёрной Louis Vuitton и невольно улыбаюсь, увидев знакомое фото.
— Бабушка, привет, — говорю я, и голос сам становится мягче. — Рада тебя слышать.
— Здравствуй, Никки, — отвечает она спокойно, без лишних эмоций, но в этом тоне чувствуется теплота. — Давай перейдём на FaceTime, хочу посмотреть, как ты выглядишь.
— Хорошо, — я поднимаю козырёк, выпрямляюсь в кресле и принимаю видеозвонок.
На экране телефона появляется Владимира Тимофеевна. Ей шестьдесят пять, но это тот возраст, который у женщин её круга существует скорее на бумаге.
Выглядит она максимум на пятьдесят: светлые волосы собраны в безупречный французский пучок, макияж сдержанный, выверенный до мелочей, и только губы — всегда в красной помаде.
Она находится в своём пятизвёздочном номере нового итальянского отеля: светлый интерьер, дизайнерская мебель, мягкий тёплый свет, большое зеркало во всю стену. В руках у бабушки несколько вешалок с вечерними нарядами.
У бабушки по-настоящему хорошая фигура — статная, женственная, чем-то напоминающая на фигуру актрисы Филиппин Леруа-Больё.
Она прикладывает их к себе не торопясь, оценивая не столько платья, сколько впечатление, которое они произведут. Привычка бывшего журналиста — видеть картинку целиком.
Наконец бабушка откладывает лишнее и оставляет одно — оранжевое платье от французского модельера.
— В этом, — произносит она скорее для себя, чем для меня, и только потом переводит взгляд на экран. — Ты уже лучше выглядишь, чем на выходных. Мы с твоим дедушкой волновались.
Она смотрит внимательно, чуть прищурившись, будто берёт интервью.
— Спасибо, бабуль. Сейчас я правда уже хорошо себя чувствую. И спасибо тебе за всё это, — улыбаюсь я и чуть разворачиваю телефон, чтобы она лучше увидела покупки, которые мне сегодня утром привез курьер.
На экране появляется моя новая сумка Louis Vuitton — глубокого тёплого оттенка кожи, с идеальной формой и дорогой фурнитурой. Рядом — шапка Chanel: мягкая, лаконичная, с тем самым ненавязчивым логотипом.
Владимира Тимофеевна смотрит внимательно, с тем самым профессиональным взглядом, которым когда-то оценивала людей и события.
— Да, — кивает она. — Я так и знала, что тебе подойдёт.
Бабушка отмахивается рукой, словно мы обсуждаем не люксовые покупки, а что-то само собой разумеющееся.
— Это не подарки, Никки. Просто способ напомнить тебе, кто ты есть, — спокойно говорит она. — Иногда такие вещи лучше любых слов поднимают настроение.
Я улыбаюсь шире.
Бабушка всегда знала мой вкус — без объяснений, без долгих разговоров. Она никогда не пыталась «осовременить» меня или навязать своё. Она просто чувствовала мой стиль.
— Кстати, раз уж мы в Милане, — продолжает бабушка как бы между прочим, — я купила тебе те самые золотые браслеты, о которых ты говорила. Тонкая работа, ничего лишнего. Ты их оценишь.
Она делает короткую паузу, словно наслаждаясь эффектом.
— Так что жди нашего приезда, внученька.
Потом её взгляд снова становится сосредоточенным, почти деловым.
— А теперь скажи мне, Николь, — мягко, но внимательно, — что ты делаешь сейчас?
— Я сейчас сижу в машине и... боюсь выйти.
Владимира Тимофеевна на секунду замирает, затем спокойно опускается в кресло, закидывая ногу на ногу.
— Почему? — спрашивает она.
Её тёмно-синие глаза внимательно смотрят на меня в экран.
Люди, которые впервые видят мою маму и бабушку по папиной линии, часто принимают их за кровных родственниц — у них действительно похожая внешность. В них есть одно и то же: холодная выправка, уверенность в каждом жесте, ощущение превосходства, которое не требует доказательств.
Все дети семьи Поляковых почти всегда блондины с синими глазами — это как знак, по которому сразу понимаешь, кто к кому принадлежит.
Моё исключение — папа. Внешне он пошёл в своего отца: тёмные волосы, строгие черты, но это совсем не нарушает гармонии рода. Наоборот, он словно особая нота в семейной симфонии, редкая, но не менее значимая.
Зато всё, что в нашей семье называют «чистой линией», унаследовала его сестра — моя тётя. Светлые волосы, породистые черты лица, тот самый взгляд тёмно-синих глаз, которым Поляковы смотрят на мир.
Такими же родились мои кузина и кузен. И я тоже — только мои глаза чуть светлее.
В нашей семье фамилия — не формальность и не традиция ради галочки. Полякова передаётся по женской линии. У бабушки был старый дворянский род, и это имя всегда означало власть, статус и право быть выше обстоятельств.
Мужчины приходят в семью, но имя остаётся за женщинами. Выйти замуж за Полякову — значит оставить своё прошлое и принять наш код, наши правила и нашу историю.
Мы этим гордимся. Поляковы не растворяются в других фамилиях, не теряют кровь и не отказываются от наследия. Род продолжается, пока живо имя. И пока женщины Поляковы его носят — династия существует.
— Никки? Ты меня слышишь? — мягко, но с едва заметной настороженностью в голосе, возвращает меня в реальность бабушка.
— Да, слышу. Я боюсь увидеть человека, к которому у меня очень неоднозначные чувства, — пожимаю плечами.
Из всей семьи только с суровой, прямолинейной Владимирой Тимофеевной я могу быть по-настоящему честной. Её ум виден в каждом движении: в том, как она внимательно слушает, как оценивает ситуацию за мгновение, как задаёт точный вопрос, на который сама же ждёт правду.
— Ты боишься своей реакции на него? — уточняет она, слегка наклонив голову. Её тёмно-синие глаза внимательно смотрят в экран, словно пытаясь прочесть даже то, что я не говорю вслух.
— Да... наверное. Я просто не знаю, как себя поведу, когда увижу его. Это странно?
— Нет, нисколько, — отвечает бабушка спокойно, без осуждения. — Ты запуталась в чувствах. Это нормально. Я тебе не рассказывала, но у меня было то же самое с твоим дедушкой. — Она улыбается, лёгкая морщинка у уголка губ появляется сама собой. — Я тогда думала, что он мне совсем не пара.
— Серьёзно? — удивляюсь я. — Я всегда считала, что у вас была любовь с первого взгляда.
— Нет, что ты. Художник, — усмехается она, и я вижу в этой улыбке всю её прошлую жизнь: ум, остроумие, лёгкую иронию. — Я никогда не любила искусство. И художников. Они казались мне слишком легкомысленными мужчинами. Я всегда видела себя рядом с политиком.
Её взгляд становится чуть хитрым, словно она сама вспоминает все ухаживания, все тонкие интриги, которые плела вокруг себя.
— И они у меня были, — продолжает она с лёгкой иронией. — Мужчины пытались покорить меня, восхищались, добивались... Вова потом всех их устранил... к сожалению.
Я представляю её тогда: молодую, красивую, умную, с редкой способностью быть одновременно неприступной и желанной. Её харизма, умение видеть людей насквозь, чувство собственного достоинства — всё это делало её магнитом для мужчин. Она знала цену себе и своим решениям, и это было её секретом силы.
— Так что, Никки, — говорит она мягко, чуть прищурившись, — не бойся своих чувств. Главное — быть честной с самой собой.