Глава 25
— Чихуашка, — Левицкий кладёт руки на моё лицо, слегка сжимая щёки. Его прикосновение одновременно обжигает и успокаивает. — Никогда не лезь в гущу боя.
Он смотрит на меня пронзительно, почти хищно. Я раздражённо убираю его руки и делаю шаг назад.
— Потому что я женщина? Слабый пол, который не может постоять за себя? — бросаю с лёгкой насмешкой.
— Ты сильна умом, но не телом. Когда ты вышла из автомобиля, ты заметила, каким взглядом на тебя смотрели подонки?
— Они хотели отомстить. Подумали, что ты — Даня, а я твоя девушка. Вот и смотрели так, прикидывая, что со мной сделать, — пожимаю плечами, оглядывая пустую трассу.
Холод на улице не чувствуется — адреналин греет тело.
— Ты наивна, чихуашка. Они хотели изнасиловать тебя, — бросает Вадим и отворачивается от меня и направляется к машине.
Я выдыхаю.
Пустая трасса, темнота и Левицкий — слишком уверенный, слишком спокойный, словно весь мир вокруг него не имеет значения. Включает фары, и свет бьёт прямо в глаза. Я щурюсь, показываю средний палец. Он лишь тихо ухмыляется — и это раздражает, словно знал, что я так сделаю.
В машине мы молчим. Я переписываюсь с Антоном, не замечая Вадима, но чувствую его взгляд. Левицкий развалился на водительском сиденье, уверенно ведёт машину, но погружён в свои мысли.
Особняк появляется постепенно. Двухэтажный, старинный, с колоннами и золотой лепниной на фасаде. Подсветка мягким светом подчёркивает каждый элемент декора.
Высокий забор, камеры, прожекторы, десятки охранников — молчаливые, собранные, будто ожидают угрозы каждую секунду. Когда мы проезжаем мимо, они синхронно отступают.
— Почему здесь столько охранников? — спрашиваю, пока Левицкий сдаёт назад, паркуясь в специальное отведенное место для него.
— У отца Дани проблемы в бизнесе. Перестраховываются, — спокойно отвечает придурок, глядя в зеркало дальнего вида.
Мы идём через осенний сад. Подсветка ласкает каждое дерево, мраморные дорожки блестят после дождя, листья хрустят под ногами. Всё вокруг кажется сказочным, но с лёгкой опасной атмосферой.
Внутри роскошь ощущается сразу. Люстры сверкают на потолке, зеркала в позолоченных рамах отражают свет свечей, стены украшены старинными гобеленами. Мягкий свет создаёт ощущение камерной магии, где каждый звук — шёпот, а каждый шаг — часть спектакля.
По лестнице к нам спускается девушка. На вид обычная, короткие тёмно-коричневые волосы, зелёно-карие глаза, среднее телосложение. Но в её взгляде — искреннее восхищение и радость, настоящая, живая энергия.
Она широко улыбается и даже подбегает к нам.
— Привет, старший бро, — приветствует девушка придурка и Левицкий обнимает девушку, но его внимание явно где-то в другом, в своём мире.
Ему всё равно на происходящее.
— Я так рада тебя видеть! — продолжает восхищаться незнакомка, а после бросается ко мне, её глаза сияют. — В жизни ты ещё красивее, чем на фотографиях! Я не могу поверить, что мы наконец-то встретились! Я кстати на тебя еще подписана!
Я стою с непроницаемым лицом, пытаясь обдумать, как вести себя с девушкой. Она не выглядит очередной подстилкой Вадима, и это радует меня.
Стараюсь говорить спокойно, даже немного мило:
— Благодарю, а кто вы?
— Точно, — девушка ударяет рукой по лбу и тут же извиняется. — Прости, моя вина. Мой брат так много о тебе рассказывал, да и остальные тоже. Я забыла, что ты не знаешь меня. В моей голове мы уже как четыре года дружим. Я Валентина Ешец, младшая сестра Дани.
— Вау... — вырывается у меня, я едва нахожу слова, удивлённо взглянув на Левицкого, который, похоже, разглядывает с интересом люстру.
— Я впервые вижу такую естественную и красивую девушку, как ты, Николь. Понимаю, почему ты выигрывала конкурсы красоты. У тебя ещё такая бешеная харизма. Паша упомянул, что ты хорошо учишься? — Валентина искренне улыбается, её глаза сияют от восторга, а голос дрожит от волнения.
— Я думаю, Вал, тебе хватит коктейлей на сегодня, — неожиданно вмешивается Вадим, забирая бокал. Его голос ровный, безэмоциональный, как всегда.
Валентина на секунду прикусывает губу, но тут же снова улыбается, и в улыбке нет ни грамма обиды — только радость.
— Ладно, прости, что так много говорю, — спешно объясняется она, чуть покачиваясь от волнения. — Просто... словно знаменитость увидела! Мальчики столько о тебе говорили...
Я стою в лёгком шоке, пытаясь переварить мысль, что эта компания обсуждает меня уже четыре года, пока я думала, что они меня почти не знают.
— Раз, ты не знаешь меня, — продолжает Валентина, глаза блестят от энтузиазма, — Значит, не знаешь, что у Паши есть двое младших братьев и с одним я помолвлена — с Леней.
— Поздравляю... — выдавливаю только одно слово, всё ещё пребывая в шоке, а после шепчу придурку. — Левицкий, нам надо будет после дня рождения поговорить.
— Пойдём! — неожиданно Валентина берёт меня под локоть, её энергия буквально искрит, — Я расскажу всё! Ты должна услышать всё, что пропустила... из-за Вадима, кстати!
Он кивает, но теперь его взгляд прикован на мне — напряжённый, внимательный, словно пытается читать мои мысли.
— Мне нравится твой аутфит, — говорю я, пытаясь переключить свое голову на её топ.
— Спасибо! — сияет Валентина, словно получила что-то заветное. — Мужчины моей семьи были против, но я их переубедила. Всё-таки теперь я совершеннолетняя!
Мы идём в торжественный зал. Валентина болтает без умолку, её радость, живость и искреннее восхищение делают её настоящей и настоящим солнечным лучом в этом полумраке особняка.
Левицкий идёт позади нас, тихий и невозмутимый, словно наш личный секьюрити, полностью погружённый в свои размышления.
Пока мы поднимаемся по узкой винтовой лестнице, свет от старинных бра латунными бликами ложится на стены, а внизу остаётся мягкий, мерный гул насыщенной вечеринки: смех, музыка, глухие удары баса, перемешанные с хрустальным звоном бокалов.
Левицкий задерживается на первом этаже, небрежно бросив через плечо, что ему нужно переговорить с одним знакомым.
Валентина идёт рядом, легко касаясь рукой холодных металлических перил. Золотой топ девушки мерцает в свете ламп, а светло-голубые широкие джинсы подчёркивают стройность её ног.
Она удивительно искренняя и говорит без остановки — о себе, о жизни, о семье, о женихе. Её слова мягко растворяются в воздухе, смешиваясь с запахом дорогого алкоголя и тёплым ароматом старого дерева, наполняющего весь особняк.
Когда мы поднимаемся на второй этаж и направляемся в просторную комнату с высоким лепным потолком, огромной хрустальной люстрой и широким эркером, словно раскрытым к ночному лесу, где уже накрыт праздничный ужин, — Даня замечает меня первым. На нём темно-синие классические брюки и чёрная водолазка; тёмные волосы лежат в беспорядке, будто он только что провёл рукой по голове.
— Николь! Как же я рад тебя видеть! — слишком громко и слишком радостно восклицает он, стоя в обнимку с двумя молоденькими, вызывающе яркими девушками в откровенных нарядах. — И с моей сестрой уже познакомилась! Всё успеваешь. Молодец!
Я оглядываюсь. На ужине около пятнадцати человек — яркие представители золотой молодёжи, элегантные, уверенные, расслабленные.
Кто-то сидит за длинным столом, где идеально расставлены приборы, свечи и композиции из свежих цветов. Кто-то фотографируется у панорамных окон, пытаясь поймать лучший ракурс на фоне тёмного леса, украшенного гирляндами снаружи. Кто-то смеётся, кто-то спорит — никто не обращает на нас особого внимания.
Атмосфера одновременно утонченная и удивительно спокойная.
Я усмехаюсь и подхожу к Дане. Его сестра тут же направляется к своему жениху, а тот смотрит на неё так, будто ради неё мог бы сдвинуть горы. Младший брат Паши, Леонид, приобнимает Валентину и ведёт её к столу, а после они садятся на свои места, держась за руки. На каждой тарелке я замечаю аккуратную карточку с именем гостя.
— С днём рождения. Здоровья и везения, — говорю я, протягивая подарок.
Даня убирает руки с талий девушек, жестом прося их подождать. Он внимательно изучает упаковку, затем открывает её — на его лице появляется искренняя, почти мальчишеская улыбка.
— Спасибо, Николь. Честно, один из лучших подарков, — Даня крепко обнимает меня.
Я позволяю ему это, немного смеясь, потому что всё-таки переживала — понравится или нет. Но в этот момент за моей спиной раздаётся слишком знакомый, ехидный голос.
— А почему ты меня не обнимаешь? — лениво тянет придурок, будто специально растягивая слова. — Я сегодня, между прочим, чуть удар не принял от брата девушки, на которую ты поспорил. И от его друзей тоже.
— Вадим! Друг мой! — Ешец буквально отскакивает от меня и реагирует слишком бодро, будто старается спрятать внезапную неловкость.
Я закатываю глаза — и замечаю, как обе девушки рядом с Даней по сигналу меняют выражения лиц. Их взгляды становятся влажными, сладкими, губы вытягиваются в хищные улыбки, спины выпрямляются так резко, словно кто-то дернул за ниточку.
Именник перестает существовать для них в тот же миг.
Но Левицкий смотрит сквозь них, как будто их и вовсе нет. И его ладонь — холодная, уверенная — ложится мне на талию. Бесстыдно. Привычно. Так, будто он устанавливает факт, а не спрашивает разрешения.
Я бросаю на него взгляд, полон недовольства, — но он даже не удостаивает его вниманием. Левицкий слишком выделяется среди гостей: его привычный скучающе - хищный спокойный взгляд уже не так заметен, как его прикид.
— Вот чёрт... Я не ожидал, что так выйдет. Извини, брат. Я рад, что всё обошлось,— начинает Даня, но Вадим перебивает его резко, словно хлёстким ударом.
— В будущем думай внимательнее, на кого спорить, — произносит Левицкий тихо, но настолько властно, что несколько человек рядом невольно оборачиваются. — И мою машину без спроса больше не бери. И хватит играть роль обычного парня, чтобы залезть в трусы какой-нибудь простушки.
Он сильнее прижимает меня к себе, даже не взглянув.
Это уже слишком.
Это уже слишком.
— Это было грубо. Очень грубо, Левицкий, — не выдерживаю я.
Я смотрю на него зло, чувствуя, как внутри поднимается знакомое раздражение. Я уже успела заметить, как он обращается со своими девушками, которые высказывали свое мнение, которое отличалось от мнения придурка: как дергает их за руку, когда они говорят что-то «неуместное», как резко затыкает им рот, едва они открывали его снова.
Он даже не повышал голос — просто давил тоном, взглядом, движением пальцев, словно его слово важнее любого её желания. И это памятью врезалось в меня намного сильнее, чем мне хотелось бы.
Я поджимаю губы, беру себя в руки и улыбаюсь — своей фирменной, холодной улыбкой, от которой, я точно знаю, его должно перекосить.
— У Дани сегодня день рождения. А ты решил устраивать воспитательные беседы своему другу на его же вечеринке, среди его же близких. Ты сейчас опозорил его. И только попробуй вести себя со мной так же, как с Надей. Я тебе лицо расцарапаю.
Ешец и девушки смотрят на меня так, будто у меня выросла вторая голова.
Вадим усмехается, смотрит на меня остро, внимательно. И, неожиданно, слишком довольно произносит:
— Что ж... извини. Погорячился, распереживался за Николь,— говорит Левицкий так неискренне, будто играет плохую роль. Видно, что ему всё равно, но он всё же продолжает: — И с днём рождения, брат. И... если тебе так нужна моя машина, чтобы соблазнять девочек, — то дарю её тебе. Пользуйся.
Он снова смотрит на меня — слишком прямо, слишком уверенно.
— Пойдём, Николь. Хочу познакомить тебя кое с кем.
— Зачем ты меня постоянно трогаешь? — раздражённо, но достаточно тихо, чтобы слышал только он, спрашиваю я невозмутимого Левицкого, который идёт практически вплотную со мной. — Тебе в детстве не давали ласки и нежности?
Мы только что оставили Даню, который после нашего ухода активнее и увлечённо начал соблазнять двух девушек, а после к нему подошел какой-то парень.
Этим моментом Левицкий и воспользовался, увлекая меня дальше в зал.
— Мне нравится тебя касаться, — спокойно отвечает он, будто речь идёт о чём-то обыденном, не требующем объяснений.
Я усмехаюсь, даже не поворачивая головы.
— Интересно, что сказала бы твоя девушка, если бы это услышала? Или Надя уже привыкла к твоим изменам, а?
Вадим слегка наклоняется ко мне, словно моя реплика его позабавила.
— Переживаешь о моей девушке?
— Нет, — честно отвечаю я, не делая паузы. — Но мне не нравится, когда мной пользуются, имея при этом серьёзные отношения.
Левицкий усмехается.
— Чихуашка, хочешь, чтобы я с ней расстался?
Я резко останавливаюсь, вынуждая его сделать то же самое, и почти на автомате забираю бокал шампанского у проходящего мимо официанта.
Тонкое стекло холодит пальцы.
— Это ты должен решать, а не я. Твоя личная жизнь, — делаю глоток и смотрю ему прямо в глаза. — Но не флиртуй со мной, находясь в отношениях с другим человеком. Мне это противно.
Ответить он не успевает — мы входим в главный зал.
Пространство встречает нас мягким золотым светом хрустальных люстр, свисающих с высокого потолка. Огромные композиции из белых роз и орхидей выстроены вдоль стен, между мраморных колонн с зеркальными вставками.
Пол отполирован до блеска и отражает огни, словно вода. По залу разливается негромкий джаз — дорогой, ненавязчивый, идеально подходящий к вечеру, где каждый гость держит в руке бокал шампанского или виски. За панорамными окнами мерцают огни леса, отражаясь в стекле и создавая ощущение отдельного мира.
Левицкий останавливается возле компании из трёх парней и двух девушек, которые смеются и что-то оживлённо обсуждают.
— Привет, как ты? — заметив Левицкого, один из подростков, одетый в идеально сидящий смокинг, широко улыбается и крепко пожимает ему руку. Затем переводит взгляд на меня. — О, ты не один. Как зовут такое чудо?
Я уже собираюсь съязвить, но взгляд цепляется за Пашу и Ренату, стоящих чуть в стороне. Он держит ее за талию и они разговаривают с этим же подростком и остальными из компании.
Паша сегодня выглядит безупречно: тёмные брюки и облегающая чёрная футболка подчёркивают рельеф его рук и плеч. Он спокоен, уверен в себе и будто идеально вписывается в эту атмосферу роскоши.
Рената рядом с ним выглядит так, словно сошла с обложки глянца. Широкие кожаные брюки, укороченный кожаный топ, открывающий тонкую талию. Украшений много — даже больше, чем обычно: массивные кольца, браслеты, серьги, часы, явно стоящие целое состояние. Волосы наращены, собраны в длинный гладкий хвост, блестящий в свете люстр.
Увидев меня, она едва заметно кривит губы и демонстративно отворачивается к двум девушкам.
Я лишь закатываю глаза и перевожу внимание на Пашу.
— Привет, Николь, — довольно улыбается он. — Ты снова очень красива.
Я киваю, принимая комплимент как должное.
— Я всегда очень красива, — уверенно отвечаю, поправляя прядь волос.
Паша усмехается, явно находя мою дерзость забавной. Рената недовольно надувает губы, а Левицкий, стоящий рядом, будто бы намеренно сокращает расстояние между нами. Его ладонь легко касается моей спины — не объятие, но что-то слишком личное.
— Скромность явно не твой конёк, — шепчет он мне.
— Зато честность — да, — холодно отвечаю я и тут же добавляю: — И хватит. Я же просила тебя. Или ты глухой?
Он коротко усмехается, но руку всё-таки убирает и, будто вспомнив о приличиях, представляет компанию:
— Николь, это младший брат Паши — Вова. Рядом с ним его друг Мирон. А это дамы их сердец — Антонина и София.
Они кивают по очереди, разглядывая меня без особого стеснения. Совсем подростки — слишком юные лица, слишком явный интерес.
Вова действительно похож на Пашу, только в более юной, смазливой версии: те же светлые волосы, только длиннее, те же глаза, но рост ниже и губы тоньше. Костюм сидит идеально, словно он пытается выглядеть взрослее, чем есть на самом деле.
Он внимательно смотрит мне в глаза. Девушка, за локоть которой он держится, одета в длинное шёлковое синее платье. Её коричневые волосы собраны в аккуратный низкий пучок, а взгляд изучающий, осторожный — будто она решает, опасна я или нет.
— Тоня — моя младшая сестра, — неожиданно жёстко добавляет Рената, бросая на девушку Вовы защитный взгляд. — Поэтому, надеюсь, никаких проблем не возникнет.
— Значит, чудо зовут Николь. Приятно познакомиться, — игриво произносит тёмноволосый кучерявый Мирон, стараясь выглядеть обаятельным.
Его светловолосая девушка, София, смотрит на меня так, будто готова испепелить на месте — прямо здесь, среди мрамора, люстр и дорогого шампанского.
А девочка, надо признать, хороша.
— Малой, прекрати, — лениво, но достаточно строго говорит Левицкий.
Я прикрываю рот рукой, сдерживая улыбку. Шестнадцатилетняя девочка ревнует своего ровесника ко мне — в этом есть что-то одновременно смешное и абсурдное.
— Думаю, твоё поведение не очень нравится твоей девушке, Софе, — говорю ровно, стараясь не рассмеяться.
— Тонко подмечено, — заливисто смеётся Вова, а Тоня показывает мне большой палец. Рената недовольно выпячивает губы и отворачивается, что-то шепча сестре.
— Так вы теперь встречаетесь? — расстроенно бросает Мирон, снова внимательно осматривая нас с Левицким.
— Мирон, прекрати, это некрасиво, — шипит София, дёргая его за рукав пиджака.
— Кто встречается? — повторяет вопрос только что подошедший к нам Акимов.
Он слишком весёлый и улыбчивый, что выглядит странно, потому что обычно Кирилл всегда держится в стороне, игнорирует разговоры и не лезет ни в какие споры. Ему всегда было плевать на чужие разборки.
Сейчас же он одет в классические тёмные брюки и аккуратный джемпер — будто пришёл не на день рождения, а на семейный ужин. Это вообще не его стиль.
Рядом с ним Мира — немного растерянная, напряжённая. Я сразу понимаю: она не ожидала, что я всё-таки приду.
На младшей сестре моей лучшей подруги — такие же тёмные широкие брюки с высокой посадкой и футболка того же оттенка с аккуратным воротником, на ногах балетки.
Парные образы, понимаю я.
Боже. Они теперь вместе.
— Да, кто встречается? — переспрашивает Левицкий, переводя взгляд на меня.
В его тёмных глазах вспыхивает озорной огонёк. Этот придурок переглядывается с Кириллом, и они оба начинают ухмыляться, словно заранее договорились.
Решили опозорить меня перед всеми?
Очаровательно.
— Вообще-то спрашивали про нас с тобой, Левицкий, — спокойно говорю я, лениво рассматривая пузырьки в бокале шампанского. — Но это бред. Ты же встречаешься с Надей.
Я поднимаю глаза и медленно оглядываю компанию.
— Хотя, если честно, всех интересует совсем другое. Просто у людей не хватает смелости спросить напрямую.
Я поворачиваюсь к Кириллу. Он на мгновение снова становится привычным — молчаливым, отстранённым, скучающим, будто всё происходящее его не касается.
— Кирилл, а вы с Мирой уже встречаетесь?
Воздух будто рвётся.
Я впервые вижу, как Акимов выходит из себя. Его лицо резко меняется: весёлость исчезает, губы сжимаются в тонкую линию. Парень смотрит на меня с такой злостью, что становится ясно — это не показуха. Он так не смотрел даже на того ублюдка, который пытался меня изнасиловать.
Я же довольно улыбаюсь и перевожу взгляд на Миру. Когда-то она была моей подругой.
Она знала, как много для меня значит Элеонора — её старшая сестра, моя лучшая подруга. И всё равно сейчас стоит рядом с её парнем.
Мира не поднимает глаз. Смотрит в пол, в свои чёртовы балетки, будто они могут её спасти.
И тут я замечаю, как Кирилл с силой сжимает её руку.
Ребята, вы только что подписали себе смертный приговор.
— Быстро ты поменял старшую сестру на младшую, — сладко тяну я. — Наверное, уже был опыт?
Я наклоняю голову, медленно и намеренно рассматривая Миру.
— А ты молодец. Спать с парнем старшей сестры — это, видимо, норма для тебя, да, милая? — я усмехаюсь, — Ты уже рассказала об этом Эле? Или решила сделать ей сюрприз?
На секунду наступает тишина. Глухая. Давящая.
Все смотрят на меня так, словно не ожидали, что я скажу это вслух. Подростки за спинами начинают шептаться, переглядываться; кто-то тихо прыскает от смеха.
Паша демонстративно уводит взгляд, будто надеется исчезнуть. Рената довольно ухмыляется — медленно, с наслаждением. Ей это нравится. Она явно получает удовольствие от унижения Миры.
— Тебе стоит извиниться перед Мирой, грёбаная сука, — цедит сквозь зубы Кирилл, делая шаг в мою сторону. — Я не понимаю, как тебе, Вадим, вообще может такое нравиться.
Все взгляды мгновенно устремляются к Левицкому.
Он сначала ухмыляется, будто всё происходящее — какая-то шутка, затем наклоняет голову и говорит то, чего я совершенно от него не ожидала:
— Кирилл, успокойся. Ты не будешь орать на Николь. И ты не заставишь её извиняться за то, что тебе неудобно слышать.
Тишина становится оглушительной.
Теперь все взгляды устремлены на Левицкого.
Я моргаю, пытаясь понять, не послышалось ли мне. Он стоит уверенно, даже слишком. Его взгляд давит, его присутствие будто вытесняет Кирилла из пространства.
И Акимов ничего не делает. Просто стоит — злой, сжатый, явно не предполагавший, что Левицкий выберет меня.
Он резко берёт Миру за руку, и они уходят в сторону стола.
И именно в этот момент к нашей компании подходит Даня, будто спасая остатки приличий.
— Пойдёмте к столу, — говорит он с натянутой улыбкой.
Когда Левицкий отодвигает для меня стул, он наклоняется и тихо спрашивает:
— Довольна?
Я улыбаюсь, не глядя на него.
— Очень.
Праздник продолжается.