Глава 24
Середина октября.
Что мы имеем.
Первое — теперь я лучшая подружка Акимова. И это значит, что теперь я много времени провожу с компанией Левицкого. Не одна, конечно, — ещё Мира. Она словно слилась с Кириллом в одну целую волну, родственные души.
А я? Я просто отвода глаз от многочисленных поклонниц Акимова, которым нужно помахать перед ним своим безумно ярким присутствием.
Похоже, я стала необходимым аксессуаром, а не девушкой.
Но всё это не так важно.
Элеонора всё прекрасно знает, и она приняла решение — двигаться дальше, попытаться забыть Кирилла. Я вижу, как тяжело ей даётся это осознание.
На экране её лицо кажется спокойным, но глаза... они выдают всё. Смотрю на неё и понимаю, что за этим спокойствием скрывается усталость. Выгорание от ненужных надежд, от борьбы с тем, что не в силах изменить. Её взгляд будто говорит: "Я прожила сотню бессонных ночей и всё равно не могу ничего сделать".
— Николь, не цепляйся за людей, — её голос тихий, но твёрдый, как никогда. Она вздыхает и вдруг поправляет свою укладку, привычным жестом, который когда-то меня умилял. — Я знаю, как ты переживала из-за Миры, но моя сестра... она трудный человек. Я устала всё время искать оправдания её поступкам. Если она не хочет общаться — не надо. Хочет строить роман с Кириллом — пусть. Она не стоит ни моих, ни твоих слёз.
Элеонора замолкает, её глаза становятся мягче, как будто она говорит это уже не мне, а себе. Камера не скрывает её усталости. Она, правда, изменилась. Не та девочка, которая когда-то говорила мне, что если Миры не будет рядом — она больше не сможет дышать.
Элеонора теперь словно устала от всех этих лишних чувств и безумных усилий. Она приняла решение и теперь делится этим со мной, как матерь, которая учит дочь отпускать.
— Знаешь, — её голос почти уходит в шёпот, но я слышу каждое слово, — если я стану такой же сукой, как они, и натворю кучу ошибок, то... не унижайся перед мной, пожалуйста, и не цепляйся за нашу дружбу. Ты и твоё здоровье — физическое и ментальное — важнее, чем я, чем кто-то другой.
Я замолкаю, мои пальцы начинают слегка дрожать.
Это было так не похоже на Элю.
Я привыкла, что она всегда боролась, что она всегда могла найти выход из любой ситуации, потому что она была сильной. Сильной до такой степени, что даже её осуждение порой казалось самой правдой. Но сейчас я слышу в её голосе что-то новое.
Равнодушие?
Или, скорее, спокойствие, которое приходит с принятием неизбежного. Она не лукавит, она не оправдывает себя. Сколько бы лет ни прошло, я до сих пор не могла бы сказать, что Элеонора — это человек, который устал.
Но сейчас... я вижу, что переезд в Англию сделал своё дело.
В какой-то момент я чувствую, что с этим разговором что-то изменилось. Не только в ней. Но и в нас с ней. Мы больше не можем быть теми, кто мы были раньше.
С Левицким мы начали общаться исключительно по одной теме — выпускной. Только конкретика: место, стиль, как расставить столы, какие цвета в оформлении. Ни одной лишней эмоции.
Между нами — хрупкий нейтралитет. Забавно, что теперь мы даже вращаемся в одном кругу: общие посиделки, смех, переписки — всё будто вяло дублируется, как фон в плохом фильме.
Кстати, Надя всё ещё не оставляет попыток затмить меня в университете. Сражается, как может. Иногда ей удается мелькнуть, но не ослепить.
А я сблизилась с Антоном Яковлевым. Он стал моим лучшим другом: учёба, доклады, неспешные прогулки по осенним аллеям, кино по вечерам в полупустых залах.
Всё так буднично — и в то же время... очень живо.
— Всё ещё не верю, что наш выпускной зависит от... — Антон чуть наклоняется ко мне за столом, хмурит брови, ища подходящее слово, — от Вадима.
Мы сидим в новом кафе, где стены украшены приглушённым золотом, а от ламп веет теплом. За окнами — вечерняя Москва, мигающая огнями.
— Это было предсказуемо, — я пожимаю плечами.
В этот момент к нам подходит официант — молодой, чересчур вежливый. Мне приносят салат с хрустящими баклажанами и жаркое, Антону — одинокий сэндвич. Я сразу чувствую укол вины: совсем недавно я обмолвилась, что хотела бы сюда, а он, не колеблясь, согласился. Только сейчас понимаю, что меню здесь не из студенческого бюджета.
— Я так проголодалась, — с мягкой улыбкой говорю, начиная есть. Первый кусочек — идеально прожаренный баклажан с легкой кислинкой соуса. — Божественно! Хочешь попробовать?
Антон машет рукой, скромно отказывается, но его взгляд выдает — он голоден. Сильно. Я не даю ему времени подумать. Накалываю баклажан и тянусь через стол, словно это самое естественное действие в мире.
— Не будь таким.
Он удивлённо смотрит сначала на вилку, потом на меня. И, будто поддаваясь какому-то невидимому импульсу, приоткрывает губы. Баклажан исчезает, и вот — лёгкая улыбка на его лице, блеск в глазах.
— Очень вкусно, правда. Спасибо, что настояла.
— Я знаю толк в еде, — отвечаю гордо, откусывая помидор. Внутри приятно теплеет — от взгляда Антона, от этой простой, почти домашней заботы.
— Скажи, — вдруг начинает говорить парень и делает паузу. — Тебе когда-нибудь нравился Левицкий?
Я почти поперхнулась. Помидор застревает в горле, и я хватаю стакан воды. Яковлев тут же подаёт его, глаза напряжённо следят за мной.
— Ты так резко сменил тему, — выдыхаю, отпивая. — Нет. Никогда.
— Хорошо, — отвечает с облегчением. Его лицо расслабляется, одногруппник будто разгадал головоломку, которая долго не давала покоя. — Я всегда думал, что эти слухи — ерунда. Левицкий, он же полный придурок. Его интересуют только дешевые, пустые девчонки, готовые на всё, лишь бы он взглянул в их сторону. Высокомерный клоун.
Я задерживаю дыхание.
— А я? — голос звучит тише обычного, будто срывается, и сама не понимаю, зачем вообще это сказала.
Сердце стучит так громко, что мне кажется, Антон сейчас это услышит. Бешеный, странный ритм — будто вот-вот что-то случится. Я смотрю на него, не мигая, ожидая ответа. Почему-то он для меня важен.
Антон поднимает на меня спокойный, уверенный взгляд. Его голос ровный, немного удивлённый моим вопросом, но искренний:
— Ты необычная. Сочетаешь такие качества, как ум, сообразительность, мудрость и красота с харизмой. Я никогда не встречал таких девушек прежде. Я благодарен Ратмиру Николаевичу, что мы познакомились.
Я отвожу взгляд, чувствуя, как щеки заливаются теплом.
— Спасибо, Антон, — пытаюсь уверенно сказать я. Но глаза так и не могу поднять. Потому что я знаю правду.
Я — та самая «поверхностная». Та, что часами выбирает, какой блеск на губах будет смотреться лучше под люксовое освещение в баре. Та, что пишет Антону, что работает и учится, а сама, сама катается по ночной Москве с Левицким и его компанией.
— Мне нужно в уборную, — бросаю, стараясь изобразить лёгкую улыбку, и хватаю телефон со стола.
Дверь кабинки закрывается, я опираюсь спиной на холодную перегородку и глубоко вдыхаю.
Ловлю ритм дыхания, пытаясь успокоиться. В голове шум — смесь чувства вины и раздражающего желания, чтобы Левицкий просто посмотрел на меня. Хоть пару секунд. Чтобы заметил.
Телефон завибрировал, и я, будто спасательный круг, хватаюсь за экран. Разблокирую и вижу сообщение от него.
"Чихуашка, завтра будь готова в восемь вечера. Я заберу тебя."
Уголки губ сами ползут вверх. Я даже не могу объяснить почему.
Пальцы быстро печатают:
"Надя ревновать не будет? Пусть лучше Паша с Ренатой отвезут меня."
Ответ приходит почти сразу:
"Даня не приглашал её на свой день рождения."
Что-то в этом странном факте задевает. Его девушка — не приглашена его же лучшим другом.
"Она уехала к родителям, поэтому не сможет присутствовать."
Снова отвечаю, на этот раз с полуулыбкой:
"Хорошо. И если ты будешь мешать мне веселиться, то я ударю тебя бутылкой от шампанского."
Почти вижу, как он смеётся, читая это. И сама невольно улыбаюсь.
Он — тот самый, кто ведёт себя как равнодушный на парах, но на тусовках бегает вокруг меня, как курица-наседка. И это раздражает.
Ответ приходит быстро:
"Не могу обещать. Главное — оденься поскромнее."
Я вслух смеюсь. Скромность и я? Никогда.
Ставлю эмодзи — большой палец вверх — и выключаю телефон.
Выходя из кабинки, бросаю беглый взгляд в зеркало. Щёки пылают, блеск в глазах выдает всё — и волнение, и азарт, и внутреннюю суматоху. Провожу пальцами по волосам, приглаживая пучок. Открываю косметичку и провожу блеском по губам — сверкающий, сладкий.
Открываю камеру. Привычное движение: правую ногу чуть вперёд, согнутая в колене, левую выпрямить, осанка — идеально прямая, голова немного вперёд, чтобы спрятать лицо, сумка повернута к камере.
Щёлк.
Смотрю фотографии.
Чёрные кожаные сапоги-трубы, капроновые колготки, короткое чёрное обтягивающее платье с открытыми руками.
Всё как надо.
Чистая эстетика. Волосы собраны в пучок, матовый макияж подчёркивает скулы, на запястье — мамины часы с бриллиантами.
Выставляю сториз, надеюсь подписчикам понравится. Ответ прилетает почти мгновенно.
"Мне нравится твоё платье, но завтра надень подлиннее."
Смотрю на экран и улыбаюсь — довольно, дерзко.
"Почему я должна выполнить твою просьбу? Ты мне никто, как я тебе."
"Ты стала подругой моих лучших друзей. Значит, ты моя приятельница."
"А ты мой недруг."
Возвращаюсь за столик. Мягкие диваны обнимают тело, будто специально созданы для того, чтобы можно было расслабиться и заснуть.
Антон поднимает глаза от сэндвича, который держит двумя пальцами, и спрашивает:
— Почему улыбаешься?
— Эля написала, говорит, что купила себе вафли, которые я советовала ей, — мгновенно лгу, кусая край баранины.
На вкус — идеально прожаренная, дорогая, как и всё в этом заведении.
Антон продолжает обсуждать наш проект. Говорит, что лучше убрать, что стоит доработать. Я киваю, иногда добавляю своё мнение. Потом разговор переходит на нейтральные темы — кино, последние новости, преподавателей.
— Никки, твои образы стали более рискованными, — Элеонора удивлённо вскидывает тёмную бровь, её безупречно уложенные волосы блестят в мягком свете лампы на фоне просторной спальни в стиле минимализм. На ней тонкий кашемировый свитер цвета топлёного молока и массивные золотые серьги. Она прищуривается, приближая телефон к лицу: — Поменяй бюстгальтер. Слишком вызывающий.
— Серьёзно? Это ты мне говоришь? — я специально делаю акцент на «ты», усмехаюсь, чуть поджав губы. — Ты, которая носила платье с разрезом до живота на новогоднем празднике?
Эля тихо фыркает и откидывается на спинку кресла из светло-бежевой кожи, с массивными подлокотниками и мягкой обивкой.
— Я поменяла свой стиль. И своё мнение, тоже, — спокойно произносит она и берёт в руки кожаную тетрадь с золотым тиснением инициалов. Страницы шелестят, как страницы чужой жизни - аккуратной, выверенной, почти идеальной.
Я кручусь перед зеркалом, медленно, как на подиуме, наблюдая за отражением в огромном овальном зеркале в тонкой позолоченной раме. Свет из хрустальной люстры мягко ложится на кожу, скользит по ткани и блеску украшений.
— Мне нравится, — произношу я, проводя ладонью по чёрному прозрачному топу с длинными рукавами.
Материя чуть прохладная на ощупь, струится, подчёркивая линию ключиц. Под ним — кружевной бюстгальтер в тон, деликатный, но смелый. Юбка — короткая, из плотной ткани, с драпировкой, сидит идеально.
Всё выглядит дорого, дерзко — именно так, как я хотела.
На ногах — тонкие полупрозрачные капроновые колготки, в тон платью, и классические чёрные лодочки на шпильке. Взгляд падает на кожаную мини-сумочку с золотой цепочкой — завершающий штрих.
Надо взять с собой верхнюю одежду, мелькает мысль — поздняя осень, ветер уже колкий.
— Лучше поменять, — решает Эля, надевая специальные очки для компьютера. На мгновение в линзах отражается моё изображение, будто двойник — более строгий, рассудительный.
Подруга ловко собирает волосы в небрежный пучок, и несколько прядей падают на лицо, придавая ей тот вид «умной девушки из хорошей семьи», которым она, кажется, гордится.
— Ладно, ты права, — вздыхаю я и направляюсь в гардеробную. Просторная комната встречает мягким светом встроенной подсветки. По стеклянным полкам идеально ровными рядами стоят сумки, коробки с логотипами люксовых брендов, аккуратно развешаны пальто и платья. Воздух пропитан запахом дорогих духов, кожи и ванили.
— Как твоя учёба? — спрашиваю, заглядывая в сторону телефона, стоящего на мраморной полке.
— Хорошо. Даже удивительно, — отвечает Эля после короткой паузы, и я слышу в её голосе ту спокойную уверенность, которой раньше ей не хватало. — Я чувствую, что наконец на своём месте. Здесь люди другие. Умные, уверенные. — Она чуть улыбается, и в её глазах мелькает тот мягкий блеск, когда человек говорит о чём-то настоящем. — А как твои дела?
— С середины ноября я начинаю писать диплом, — сообщаю я, перебирая тонкое бельё на бархатной полке. Пальцы скользят по ткани, мягкой, как шелк, и это движение будто помогает собраться с мыслями. — И бренды прислали вещи для рекламы.
— После выпуска ты продолжишь блог? — спрашивает Эля, стараясь произнести это небрежно, но в её голосе слышится лёгкое напряжение, едва уловимая тревога. Будто она боится услышать ответ.
— Я хотела бы, — говорю я, чуть усмехаясь, хотя внутри всё сжимается. — Но практикующий юрист, ведущий блог о жизни мажорки — звучит странно, да?
Эля молчит несколько секунд, глядя куда-то в сторону, а потом тихо произносит:
— Жалко будет всё это просто бросить. — Она опускает взгляд, пальцы медленно закрывают кожаную тетрадь. — Ты столько в это вложила.
В её голосе звучит не просто сожаление — скорее, тихая грусть.
Поворачиваюсь к зеркалу, застёгивая новый бюстгальтер. Ткань приятно холодит кожу, а свет из встроенной подсветки мягко стелется по комнате, отражаясь в позолоченной раме зеркала. На стеклянной полке выстроены флаконы духов, украшения, коробки с логотипами брендов — идеальный беспорядок роскоши.
— Как тебе теперь? — спрашиваю я, делая шаг назад, чтобы камера захватила полный образ.
— Сейчас лучше. Ты красотка, — довольно улыбается Эля. На экране видно её комнату — за ней широкое окно, за которым вечерний Лондон: мокрый асфальт, отблески фар, золотые огни, отражающиеся в лужах, и лёгкий туман, в котором растворяются силуэты зданий. Возле неё на столе мерцает свеча в стеклянном подсвечнике, рядом лежит бокал с вином. Всё выглядит уютно и дорого, как кадр из британского фильма. — Кто будет на вечеринке?
— Левицкий, Кирилл и Мира, Паша, Рената и какие-то знакомые Дани, — перечисляю я, поправляя волосы.
При имени Кирилл Элеонора будто замирает. Её взгляд становится стеклянным, пальцы машинально касаются кулона на шее. Несколько секунд она молчит, а потом сдержанно спрашивает:
— Моя сестра идёт на тусовку? — голос звучит удивлённо, но под этой удивлённостью слышится сталь.
— Вы не общаетесь вообще? — осторожно спрашиваю я, доставая нюдовый карандаш и подкрашивая губы.
Мне хочется сгладить неловкость, но даже зеркалу не удаётся скрыть лёгкую грусть в моих глазах.
Эля медленно выдыхает и отводит взгляд. Свет из окна освещает половину её лица, вторая прячется в тени — словно сама Лондонская ночь делит её на две части: ту, что помнит, и ту, что хочет забыть.
— Нет. Она знает, насколько мне был важен Кирилл, — произносит тихо, но чётко. — Я... я любила его, Никки. По-настоящему. А она знала об этом. И всё равно осталась рядом с ним. — Её губы дрожат, но голос остаётся ровным. — Я уверена, они сблизились. Поэтому я решила — прекратить наше общение. Хоть на время.
Я смотрю на экран — в её глазах блестят не слёзы, а сдержанная злость, едва прикрытая вежливостью.
На фоне виден вечерний Лондон — улица, где капли дождя медленно скользят по окну, отражая свет витрин и фар. Город будто слушает её молчание.
— Понимаю тебя, — тихо отвечаю, откладывая помаду. — Я тоже с ней не разговариваю.
— Спасибо, — выдыхает Эля. Она берёт кожаную тетрадь, делает пару шагов к кровати и опускается на белоснежное постельное бельё. На прикроватной тумбочке — чашка с остывающим чаем, стопка книг и свежие орхидеи. — Кстати, я иду на свидание с тем парнем.
— Ты всё-таки решилась? — удивляюсь я, невольно улыбаясь.
— Да. — Она пытается улыбнуться в ответ. В свете фонаря, пробивающегося сквозь дождь за окном, её лицо кажется особенно нежным и уставшим. — Хочу начать новую ступень своей жизни. Поможешь с выбором одежды?
— Конечно. Я же твой стилист, как ты мой, — смеюсь я, поправляя волосы.
Экран вдруг загорается — входящий звонок с незнакомого номера. Цифры отражаются в зеркале холодным белым светом.
— Эля, прости. Левицкий звонит. Я напишу тебе, — быстро говорю я.
Она посылает мне воздушный поцелуй, в бокале вино чуть дрожит от движения руки — и связь обрывается.
— Твой водитель Алексей ожидает вас, чихуашка, — доносится из динамика знакомый насмешливый голос.
— Иду, придурок, — шиплю я, как змея, но с тёплой усмешкой.
Отключаю телефон, беру сумочку и ещё раз бросаю взгляд на своё отражение.
Возле моих ворот стоит белый, совершенно старый седан — едва дышащая машина, которая абсолютно не вписывается в нашу округу.
За рулём — Вадим Левицкий: чёрная кепка надвинута так низко, что половина лица спрятана в тени, а матовая чёрная куртка выглядит слишком просто, почти вызывающе скромно.
Что за?..
Моё сердце на секунду замирает — я буквально останавливаюсь, не в силах поверить своим глазам. Я же просила его: сделать всё, чтобы ни один камерный пиксель не выдал Левицкого ни моей семье, ни нашей охране.
А он... устроил цирк.
И какой! Он даже машину сменил — и на такую! Да и вид у него — словно специально выбрал всё, даже одежду, которую носят мальчики — боксеры "у себя на районе", что может вывести меня из себя.
Уже чувствую, как внутри всё закипает.
Папа, если увидит это по камерам, просто не оставит меня в покое. Мысли скачут, как на взводе: «Что он себе позволяет? Зачем вообще это делает?»
Злость и обида смешиваются с растерянностью — в груди будто гремит тревога. На лице появляется маска — наполовину удивление, наполовину раздражение, но внутри всё пульсирует: он явно решил испытать моё терпение.
Вадим выходит из своей машины спокойно, почти буднично — будто этот седан действительно его, и будто вчера он не разъезжал на Феррари. Его шаг ровный, руки свободны, лицо скрыто тенью кепки — такое спокойствие действует на меня едва ли не как провокация: он либо сознательно подставляет себя, либо просто получает удовольствие, компрометируя меня.
В любом случае это ставит меня в риск.
— Привет, чихуашка, — произносит он ровно, уверенно, почти безэмоционально; голос тёплый по тембру, но сухой по содержанию, с той самой раздражающей самоуверенностью, которая всегда мешает мне сохранить хладнокровие.
Я подхожу ближе, не в силах сдержаться; сердце стучит громче, пальцы дрожат от злости, и я тычу их прямо в его грудь.
— Что за прикид? Что подумает мой папа, когда увидит тебя по камерам в таком виде? — говорю я, обводя Левицкого и его машину левой рукой, потому что камеры во дворе фиксируют каждый кадр, и любая небрежность мгновенно превратится в допросы и лишние объяснения.
Левицкий ухмыляется — в этой ухмылке едкая смесь насмешки и надменности.
— Что ты, — говорит он спокойно, — вызвала такси эконом-класса, и твой таксист — бедный паренёк.
Он открывает переднюю дверь и жестом приглашает сесть.
Я хочу стукнуть каблуком и вести себя, как пятилетняя; но глубоко вздыхаю, натягиваю маску спокойствия, улыбаюсь и делаю то, что он просит: аккуратно забираюсь в салон и пристёгиваю ремень. Дверь закрывается за мной с лёгким скрипом.
Вадим обходит машину, садится за руль и кладёт свой навороченный мобильный на панель — он сразу начинает вибрировать: экран мелькает от массы входящих SMS.
Я ухмыляюсь. Вот черт, образ таксиста не доработан: ведь его iPhone последней модели явно выделяется.
— В следующий раз приедешь на тракторе? — спрашиваю, вскидывая бровь.
В голосе — раздражение, которое я даже не пытаюсь скрыть. Пальцы нервно постукивают по пластиковой панели, ногти тихо царапают немного твердую поверхность.
Я тянусь к радио — на секунду надеюсь, что хоть музыка заглушит тишину между нами. Нажимаю кнопку раз, другой.
Никакой реакции.
Экран безжизненно чернеет. Поломано. Ещё одна мелочь, которая выбивает из себя. Кажется, даже воздух в салоне становится тяжелее.
— Если будет нужно — да, — отвечает он бесстрастно, без тени эмоций. Его руки уверенно ложатся на руль, движения чёткие, отточенные. Глаза устремлены вперёд, на трассу, где фары рассекают темноту.
Я резко выдыхаю.
— Ты ненормальный, — вырывается из меня. Слова звучат почти как упрёк. Через секунду тишины добавляю, тише: — Алексей.
Вадим никак не реагирует. Только чуть сильнее сжимает руль — я замечаю, как побелели костяшки пальцев.
Я достаю телефон, включаю экран, и мягкий свет освещает мои руки, отражаясь в лакированной отделке салона. Листаю ленту — глянцевые лица, показанные жизни, дорогие вещи. Эти картинки действуют как успокоительное: чужая красота притупляет раздражение, убаюкивает. Я ставлю лайки машинально, будто этим могу контролировать ритм собственного дыхания.
Радио по-прежнему молчит.
Машина движется медленно, почти лениво — будто специально. Шум шин по асфальту равномерный, и от этого становится только хуже. Я чувствую, как растёт раздражение — медленно, вязко, будто поднимается внутри вместе с усталостью.
Мы, наверное, приедем ночью.
Вот переработанный вариант твоего текста — с более живыми деталями, выразительными эмоциями и лёгким ощущением атмосферы московской осени и внутреннего напряжения между героями. Всё остаётся реалистичным и без излишней выдумки:
Мне холодно.
Воздух в салоне ледяной, будто мы едем не по трассе, а по пустынной зимней равнине. Меховая шубка — короткая, модная, но бесполезная — почти не спасает. Я закутываюсь плотнее, прижимаю ворот к шее, вдыхаю запах собственного парфюма — дорогой, густой, сладкий — он единственное тёплое, что сейчас рядом со мной.
— Можно включить печку? Холодно, — прошу я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, но выходит жалобно, почти по-детски.
— Она не работает, — отвечает Левицкий, не отрывая взгляда от дороги.
— Как и радио! — вырывается из меня. Недовольство звучит в каждом слове, к нему примешивается беспомощность, которую я ненавижу ощущать. Я скрещиваю руки, кутаюсь ещё сильнее, но от этого только громче шуршит мех.
— Где ты нашёл эту развалюху? — спрашиваю, не скрывая осуждения.
Моя интонация — смесь раздражения и любопытства, как будто я не могу решить, смеяться или злиться.
— Это моя первая машина, — спокойно отвечает он.
Я поворачиваю к нему голову. На нём тёмные джинсы, чёрная спортивная куртка, кепка с логотипом Mercedes — дёшево и странно просто для него. Совсем не его стиль. Левицкий обычно ассоциируется с запахом дорогого табака, итальянскими пальто и самоуверенной улыбкой. А сейчас передо мной обычный парень.
Я улыбаюсь — сначала невольно, потом чуть шире, и в улыбке появляется ирония.
— Ты сейчас напоминаешь мне другого человека, Левицкий, — произношу, смягчая голос, будто этим хочу сгладить свою резкость.
Он бросает на меня короткий взгляд — усталый, внимательный, как будто проверяет, шучу ли я.
Я смеюсь, Вадим же промолчал. Его лицо, освещённое тусклым, желтоватым светом приборной панели, выглядело отрешённым — глаза были прикованы к дороге, челюсть напряжена, пальцы судорожно сжимали руль. Внутри машины стояла тягостная тишина, нарушаемая лишь ритмичным гулом шин по асфальту и редкими вспышками света от встречных фар.
И вдруг — дальний свет. В зеркале заднего вида вспыхнула белая слепящая полоса. Машина позади нас шла слишком близко, будто специально прижималась, и её фары прожигали ночь насквозь. Я невольно прижала ладони к коленям, чувствуя, как сердце бьётся чаще.
— Что? — начала я, но не успела договорить.
Чужой автомобиль прибавил скорость, фары на миг превратили всё вокруг в ослепительное марево, и, пронзив темноту, он резко вырвался вперёд. В следующий момент свет ударил прямо в лобовое стекло — яркий, обжигающий, как вспышка фотоаппарата в упор. Я зажмурилась, ладонью прикрыла глаза.
Резко — визг тормозов. Та машина, только что обогнавшая нас, вдруг сбросила скорость и встала поперёк дороги, почти у самой обочины. Воздух в салоне словно сгустился от напряжения.
Левицкий резко дёргает руль вправо. Шины скрипнули, машину повело, и нас встряхнуло, когда колёса съехали с асфальта на рассыпчатый гравий. В свете фар мелькнули камни, сухие травинки, обочина казалась слишком узкой, слишком близкой.
Машина дёрнулась, рывком остановилась. Я услышала, как двигатель глухо заурчал на холостых, и только потом поняла — Вадим повторил манёвр той странной машины, съехав следом.
— Сиди здесь и не высовывайся, — сухо приказывает Левицкий, выталкивая дверь седана.
Он выходит так спокойно, будто идёт на учёбу, а не направляется в самое сердце нарастающей угрозы. Его шаг уверенный и размеренный, пальцы сжимают ключи от машины, и звон металла словно отрезает последнюю ниточку безопасности в воздухе.
Придурок направляется к троим молодым парням, стоящим у своего автомобиля. Одежда дешевая, мятая, куртки залоснились от времени, кроссовки покрыты пылью. Волосы у всех взъерошены, лица усталые, с серым оттенком кожи, словно от постоянного недосыпа и дешёвого алкоголя.
Они стоят вплотную друг к другу, будто спаянные одной общей злостью. Плечи расправлены, подбородки задраны, а улыбки тянутся в злорадные, хищные гримасы — им явно доставляло удовольствие само ожидание конфликта.
Тот, что стоят посередине, покачивал головой, словно размышляя, с чего начать — с насмешки или удара. Двое других скрипят костяшками пальцев, растягивая пальцы и хрустя суставами.
Вот чёрт. Всё внутри сжимается, будто кто-то сдавил грудь изнутри.
Сердце бьётся так громко, что я уверена — его слышно даже снаружи. В ушах гудит кровь, ладони влажные, дыхание сбивается. Я думаю, что готова поспорить на все свои люксовые сумки — драка начнётся с секунды на секунду.
Три на одного — это же нечестно!
Мысль вспыхивает, как искра, и беспощадная несправедливость толкает меня действовать.
Не раздумывая, отстёгиваю ремень. Пряжка лязгает, а пальцы дрожат, будто я стою под ледяным дождём. Телефон скользит в ладони — тёплый, как последний шанс. Быстро печатаю одно короткое слово — «SOS» — и отправляю сообщение тому, кто, возможно, ещё сможет помочь. На секунду замираю, а потом распахиваю дверь.
Холодный воздух ударяет в лицо. Я выхожу из машины, каблуки с хрустом врезаются в гравий. Пахнет бензином и пылью, вдалеке шумит дорога, но здесь — тишина, натянутая, как струна. Каждый мой шаг звучит в голове, как отголосок барабана, отбивающего ритм страха.
Левицкий стоит немного впереди. Его спина прямая, плечи расслаблены, будто он вышел не на разборку, а просто подышать свежим воздухом. В его спокойствии есть что-то почти нереальное — опасное, хищное спокойствие перед ударом. Даже когда ветер треплет края его куртки, в нём чувствуется твёрдость, как в натянутом тросе.
Я подхожу ближе, ощущая странное, обволакивающее чувство безопасности.
Парни напротив — полная противоположность. От них исходит агрессия, словно запах дешёвого табака и дешёвой жизни. Их взгляды колют, ледяные и злые, как осколки стекла. У каждого на лице — смесь скуки и злорадства. Они будто ждали этого момента, чтобы выплеснуть всю накопившуюся отрицательную энергию.
Средний, тот, что стоит между двумя другими, делает шаг вперёд и растягивает слова, словно смакуя:
— Да-а-а-аня, — тянет мерзко, с гнусной улыбкой. — Это твоя шавка? Или новая девочка для спора?
Его голос режет слух. Я чувствую, как по спине бегут мурашки, но стараюсь держаться прямо. Встаю рядом с Вадимом. Он по-прежнему выглядит равнодушным — губы плотно сжаты, взгляд спокойный, но я вижу, как у него напряглись мышцы на шее, как руки чуть дрожат от сдержанной готовности. Он похож на волка перед прыжком — молчит, но каждый нерв настороже.
Левицкий чуть усмехается, уголки губ поднимаются едва заметно. Он медленно кладёт руку себе на лоб, прикрывает глаза, словно устал от происходящего — от меня, от этих ребят, от всей этой глупой ситуации.
— Так и знал, что ты не послушаешь меня, — тихо говорит Левицкий, глядя на меня из-под нахмуренных бровей. В его голосе слышится раздражение, но в глазах — не злость, а странное спокойствие. Такое бывает у людей, которые уже видели бурю и знают, что смогут устоять.
Я выпрямляю спину, поднимаю подбородок — хотя колени дрожат так, будто вот-вот подогнутся. На лице — улыбка, натянутая, как маска. Голос звучит твёрдо, хотя внутри всё сжимается:
— Я Николь Полякова. Дочь Дмитрия Александровича — судьи Верховного суда. У моего отца много знакомых в органах. Одно сообщение — и они будут здесь. Так что... — я делаю короткую паузу, удерживая взгляд мерзкого главаря, — У вас есть выбор. Проверяйте мои слова и уезжайте. Или начинайте драку — и получите последствия, о которых будете жалеть.
Трое замирают. Их взгляды скользят по мне, оценивая: сумка, шуба, туфли — словно оценивают мое богатство. Я чувствую, как будто меня раздевают глазами. Один, с обвисшими плечами и пустыми глазами, щёлкает пальцами у виска:
— Как там твоего папаню зовут... чтобы я его загуглил?
— Дмитрий Александрович Поляков, — произношу я медленно, почти без воздуха.
Держусь из последних сил. Рука сама тянется к сумочке, достаёт телефон. Экран вспыхивает, и я ищу нужную фотографию — ту, где папа стоит рядом со мной, улыбается редкой, честной улыбкой.
— Пацаны, гляньте, я нашёл! — выкрикивает один из них и протягивает свой потёртый телефон остальным. Они переглядываются, щёлкают пальцами, хмыкают.
Я подношу свой экран ближе. Они делают шаг вперёд, и в воздухе становится тесно. Пахнет потом, перегаром и дешёвым одеколоном.
В этот миг Левицкий резко встаёт между нами. Его движение — молниеносное, точное. Он заслоняет меня собой, плечом перекрывая им путь, взгляд — хищный, холодный.
Парни смотрят на фотографии, переглядываются. Их выражения меняются: от наглой ухмылки — к сомнению, от злобы — к раздражённой растерянности. Наконец главный, тот, что стоял посередине, плюёт на гравий, хрипло усмехается и бросает:
— Живите. Тебе повезло, Да-а-а-аня, что у тебя такая богатая подружка.
Они садятся в свою машину, хлопают дверьми и уезжают, оставляя за собой визг шин и запах сгоревшей резины.
Тишина возвращается резко, почти болезненно. Только ветер шуршит по обочине. Я стою, не двигаясь, сердце всё ещё колотится в груди, как пойманная птица.
— Что это, блять, сейчас было?! — срывается у меня.
Голос ломается, грудь сжимает. Всё напряжение, весь страх, который я удерживала, внезапно вырывается наружу.
Левицкий медленно оборачивается ко мне. Его взгляд спокойный, но в глубине глаз что-то дрожит — усталость, беспокойство, и... что-то ещё. Он молчит пару секунд, а потом делает шаг ко мне.
Я даже не успеваю отреагировать, как он берёт мою руку — его пальцы тёплые, уверенные. Он притягивает меня ближе, и я почти падаю в него, утыкаясь лбом в его грудь.
Запах — смесь кожи, бензина и чего-то до боли знакомого, спокойного. Его рука ложится мне на макушку, медленно скользит по волосам. Движения бережные, мягкие, даже приятные.
Я стою в оцепенении, чувствуя, как напряжение покидает тело. Его пальцы останавливаются у моего затылка, чуть надавливают, притягивая ближе.