Глава 23
– Что ж, пойдёмте за ним, – произношу я, бросая взгляд на Надю.
Она стоит, растерянно глядя на убегающего Вадима, и её губы дрожат. В следующую секунду она всхлипывает, поджимает их и, будто забыв обо всём, бежит за ним, крича:
– Подожди меня, Вадя!
Я качаю головой и невольно усмехаюсь. Всё это выглядит почти театрально — сцена, где гордость проиграла эмоциям.
Остальные посетители ресторана тоже поворачиваются: кто с удивлением, кто с раздражением. Даже Рената — та самая непоколебимая Рената, о которой я слышала краем уха от Паши, — приподнимает идеально выведенные брови, впервые теряя свой ледяной вид.
Она откидывается на спинку стула и тихо, почти себе под нос, произносит:
– И зачем я вообще сюда пришла?
Затем резко поворачивает голову ко мне.
– Я тебя знаю. Ты Николь Полякова? Я подписана на тебя, – в её голосе слышится лёгкий интерес, но он сразу окрашен в снисходительный тон, будто она делает комплимент, не придавая ему значения.
– Благодарю, – отвечаю я спокойно, чувствуя, что она из тех, кто привык быть в центре внимания. – А тебя, кажется, зовут Рената?
– Да, – коротко кивает она и берет сумку со стола. Её жесты аккуратны и продуманы, как у человека, который с детства живёт в мире, где всё можно купить — кроме настоящей естественности.
Я не даю паузе затянуться и, чуть мягче, представляю её Дане, который всё это время правой рукой что-то с улыбкой пишет в телефоне.
– Рената, знакомься, это Данил.
Он мгновенно поднимает глаза, лениво откладывает телефон и поднимает голову. На лице — его фирменная, обескураживающе уверенная улыбка, от которой девчонки обычно теряют равновесие.
Даня делает шаг навстречу, медленно, будто нарочно растягивая этот момент. Его взгляд — прямой, цепкий, обнажённый. Он берет её руку, чуть сжимает пальцы и, не отводя глаз, касается кожи губами.
– Очень приятно. Теперь я понимаю, почему Паша влюблён в тебя.
Воздух будто становится плотнее.
Рената застывает, не успевая спрятать дрожь дыхания. В её глазах вспыхивает то самое узнаваемое выражение — смесь вызова и интереса, когда человек, привыкший властвовать вниманием, вдруг встречает равного игрока.
– Спасибо, – произносит она чуть тише, чем хотела. Голос звучит неожиданно мягко. Щёки предательски нагреваются, и этот оттенок на коже выдает её с головой.
Паша, стоящий рядом, всё видит. И то, как Данил чуть дольше, чем нужно, держит её руку. И то, как
Рената не спешит отнять её.
Я замечаю, как светловолосый напрягается. Его лицо остаётся спокойным, но локоть чуть дрожит. Между ним и Даней — напряжение, невидимое, но ощутимое, будто тонкая нить, готовая порваться.
– Думаю, Вадим и Кирилл уже ждут нас, – произносит Паша чуть резковато.
В его голосе сквозит раздражение, но под этим чувством ощущается ревность.
– Согласна, – отвечаю я, и, , чувствую, как воздух между нами становится плотнее. Паша не смотрит ни на меня, ни на Ренату, просто резко разворачивается и идёт к выходу. Я едва поспеваю за ним, удерживая его за локоть.
Мы выходим из ресторана, и у входа нас уже ждёт Левицкий. Он сидит за рулём чёрного гольф-карта, чуть откинувшись назад, будто нарочно показывает, что ему всё безразлично. Но я вижу, что это показное спокойствие — всего лишь маска. Его плечи напряжены, пальцы сжаты на руле так сильно, что костяшки побелели.
Рядом с ним стоит Надя — её глаза блестят, губы поджаты. Она что-то быстро говорит, но он не слушает. Только поворачивает голову в мою сторону и бросает коротко, почти раздражённо:
– Садись рядом со мной.
Эти слова звучат почти как приказ. И я чувствую, как в груди всё сжимается. В нормальной ситуации я бы усмехнулась, покачала головой и демонстративно прошла мимо.
Но сейчас всё по-другому.
Я вижу, как он сдерживает себя. Гнев буквально вибрирует в воздухе, словно невидимое электричество.
Вадим выглядит собранным, но в этой собранности есть что-то опасное — неустойчивое, как натянутая струна.
Его эмоции буквально чувствуются в воздухе — густые, тяжёлые, и почему-то именно они заставляет меня сделать шаг вперёд.
Как будто его злость манит.
Как будто я хочу увидеть, что произойдёт, если приблизиться к огню и не обжечься.
И прежде чем успеваю обдумать, я делаю шаг вперёд.
Сажусь рядом.
Не потому что так нужно.
Не потому что он сказал.
А потому что я хочу понять — что за буря прячется за его молчанием.
Левицкий на секунду замирает, чуть приподнимает бровь. Он не ожидал. Потом молча отворачивается и запускает двигатель. Я краем глаза замечаю, как напрягаются его скулы, а на лице мелькает еле заметное движение губ — что-то вроде усмешки, но без радости.
Паша садится сзади, отгородившись от нас эмоциональной стеной. Надя остаётся стоять, прожигая меня взглядом. Её злость почти ощутима, но я не реагирую. Внутри меня всё сжалось — от осознания, что я выбрала сесть именно в его гольф-кар.
К нему.
И, возможно, впервые за всё время, мне это даже нравится.
Паша садится позади, а Надя остаётся стоять, глядя на меня так, будто я совершила предательство.
Может, и совершила.
К этому времени к нам уже подошли смеющиеся Даня с Ренатой. Их легкий, беззаботный смех режет воздух, как стекло.
Я краем глаза смотрю на Пашу — тот застыл, будто каменный. Ни движения, ни слова. Только сжатая челюсть выдаёт, что внутри всё кипит.
– Я поеду первым, – произносит Левицкий. Голос спокойный, но в нём сквозит сталь. Он не повышает тон — и именно в этом его сила.
Он поворачивается к Дане, чуть прищурившись:
– А ты за мной. Возьми с собой Надю.
Команда, не просьба.
В голосе — холодная решимость, от которой воздух будто густеет.
Даня мгновенно кивает, без привычной ухмылки. Подчиняется — почти инстинктивно, как человек, привыкший признавать, кто в комнате главный. Он помогает сесть всё ещё сияющей Ренате в гольф-карт, а позади устраивается молчаливая, раздражённая Надя.
Левицкий садится за руль, коротким взглядом обводит всех — и в этом взгляде достаточно, чтобы никому не захотелось пошутить или возразить.
Он выезжает первым, уверенно, резко.
Левицкий выезжает со стоянки, и между нами повисает тишина.
Я чувствую, что Вадим всё ещё в ярости — от его молчания воздух будто дрожит. И почему-то именно это начинает меня забавлять. На губах сама собой появляется улыбка.
Он замечает это.
Переводит на меня взгляд — короткий, острый, почти хищный.
– Почему улыбаешься, чихуашка? – бросает он, с таким тоном, будто ему не хочется говорить вообще ни со мной, ни с этим миром.
– Настроение хорошее, – отвечаю я, повернув голову, чтобы рассмотреть его профиль. Сильная линия подбородка, сосредоточенный взгляд на карт-путь.
Даже злость ему идёт.
– Хорошее настроение? – язвительно переспрашивает он, и угол его рта чуть дрогнул. Почти улыбка.
Почти.
Следом он резко жмёт на газ. Гольф-карт рывком набирает скорость, и ветер ударяет в лицо. Меня бросает немного назад, но я только смеюсь.
Он знает, что я люблю скорость.
Он делает это специально.
– Вы не забыли, что я еду с вами?! – раздражённо произносит Паша, судорожно хватаясь за поручни.
Я не отвечаю. Только чуть прикусываю губу, чтобы не рассмеяться громче, и достаю телефон из сумочки и записываю на память пейзажи.
– Помолчите пару минут, вы мешаете снять видео, – произношу, стараясь звучать спокойно, хотя сердце бьётся быстрее.
Вадим краем глаза бросает на меня взгляд.
Молча.
Но в этом взгляде всё — и раздражение, и азарт, и та самая искра, из-за которой мне хочется снова улыбнуться.
– Не переживай, друг мой, всё будет нормально, – говорит он уже Паше, и в голосе звучит усмешка.
Я не вижу, но чувствую — он улыбается.
И в этот момент понимаю, что, несмотря на злость, управляет всем происходящим именно он.
И мной — тоже.
Спустя некоторое время мы выезжаем на просторное поле.
Изумрудная трава тянется до горизонта — идеально подстриженная, гладкая, будто выровненная по линейке. На фоне мягких холмов блестят песчаные бункеры, а где-то вдалеке виднеется белоснежный клубный павильон, залитый солнцем.
Возле одной из стартовых площадок нас уже ждёт Кирилл. На нём безупречно сидит светлый поло, а в руках он держит клюшку — как человек, который чувствует себя здесь своим. Позади него стоит сотрудник клуба в фирменной униформе, с аккуратно укомплектованной сумкой для гольфа и набором клюшек.
Увидев нас, Кирилл расплывается в широкой, чуть нагловатой улыбке — как Чеширский кот.
– Подружка Элеоноры, ты всё-таки пришла! – говорит он с показной радостью, и в его голосе слышится намёк, от которого хочется закатить глаза.
Я так и делаю — демонстративно, с лёгкой усмешкой — и выхожу из гольф-карта, чувствуя, как солнце ложится на кожу.
Левицкий идёт первым: крепкое рукопожатие с Кириллом, короткий обмен фразами, почти деловой. Паша, как всегда, сдержан — лишь кивает в знак приветствия.
Кирилл отходит от мужчин и направляется ко мне. Его взгляд скользит по мне оценивающе, будто он хищник, который наконец заметил добычу. Движения плавные, уверенные — слишком. Он наслаждается вниманием, каждым шагом.
Но прежде чем он успевает подойти ближе, между нами возникает Левицкий — внезапно, как тень, выросшая из земли. Его плечи закрывают мне весь обзор.
– Ты что-то хотел от неё? – произносит Вадим низко, без спешки, даже не поворачивая головы. Голос спокойный, но в нём есть твёрдость.
Кирилл делает паузу — короткую, но заметную. Улыбка на его лице не исчезает и он поднимает руки в притворно-умиротворяющем жесте.
– Всего лишь поздороваться, – отвечает он с лёгкостью.
– Уже поздоровался, – холодно подытоживает Левицкий и наконец слегка поворачивает голову, смотря на Кирилла поверх плеча. – Этого достаточно.
Он не повышает голоса, не делает ни шага вперёд, но от него исходит такая уверенность, что даже сотрудник гольф-клуба — стоящий в стороне и делающий вид, что ничего не слышит, — инстинктивно выпрямляется.
Кирилл усмехается, но отступает на полшага.
А Левицкий остаётся стоять, не торопясь уходить — словно даёт понять: территория обозначена.
Поэтому я чуть отступаю в сторону — всего на шаг, но достаточно, чтобы снова почувствовать пространство между нами.
Придурок стоит рядом, высокий, собранный, и его присутствие буквально ощущается кожей. Я чувствую, как его взгляд, не двигаясь, всё же следует за каждым моим движением. Я выпрямляюсь, слегка наклоняю голову и дарю Кириллу ту самую улыбку — беззаботную, чуть игривую, с ноткой вызова.
– Видимо, сегодня я не могу сделать и шага от своего нового поклонника, – произношу я нарочито легко, не отрывая взгляда от Кирилла, будто вовсе не замечаю стоящего рядом Вадима.
Слова звучат почти как шутка, но воздух между нами становится плотнее.
На губах Кирилла появляется довольная ухмылка — самодовольная, тепловатая. Он довольно хмыкает и, будто поддерживая мой тон, показывает мне большой палец вверх.
– Умеешь выбирать поклонников, – протягивает он с нагловатой усмешкой, явно наслаждаясь ситуацией.
Я замечаю, как Вадим слегка напрягается. Его рука едва заметно сжимается в кулак, но он не двигается — молчит, лишь сдержанно хмыкает. В этом звуке нет ни веселья, ни раздражения — только холодный контроль.
А я стою между ними — между лёгким флиртом и стальной тишиной.
В этот момент подъезжает второй гольф-карт. Даня, сияющий и расслабленный, выходит первым и, как по сценарию, подаёт руку Ренате.
Она принимает её с мягкой улыбкой — и этого мгновения достаточно, чтобы Паша напрягся. Его взгляд будто застывает: слишком долгая пауза, слишком открытый смех Ренаты. Он смотрит на них — не прямо, а исподлобья, и в этом взгляде кипит смесь боли, раздражения и разочарования.
Надя, тем временем, выходит последней. Она быстро оглядывает всех, взгляд цепляется за Левицкого — и, не раздумывая, подходит к нему, обвивая его талию.
Смотрит на меня вызывающе, будто проверяя мою реакцию.
Я лишь чуть улыбаюсь.
Мне действительно всё равно на этот показательный жест — как Надя демонстративно обвивает его талию, будто метит территорию.
Пусть.
Я знаю Вадима уже четвёртый год — достаточно, чтобы не обманываться подобными сценами. Таких, как «Надь», в его жизни было много. Я их видела — разных: красивых, уверенных, обычных, но всех объединяло одно — желание удержать его рядом хоть немного дольше, чем удавалось другим.
Но Левицкий не из тех, кто принадлежит кому-то. Он живёт быстро, как дышит: с риском, с азартом, без оглядки на последствия. Его интерес вспыхивает ярко, сжигая всё вокруг, а потом так же внезапно гаснет.
Я понимаю это, принимаю — без иллюзий.
И всё же... меня к нему тянет.
Не головой — телом, чем-то под кожей, интуитивно. Это не про логику и не про любовь. Это как сила тока, которая возникает, когда мы оказываемся слишком близко.
И, судя по тому, как меняется его взгляд, когда он смотрит на меня, — он чувствует то же самое.
Мы оба это понимаем.
Мы оба знаем, чего хотим — и, что главное, чего не ждём друг от друга.
Даня и Рената тем временем оживлённо болтают — слишком громко, слишком весело, будто им одним известно что-то забавное. Их смех разлетается по полю лёгким эхом, и даже солнечный свет, отражаясь в её украшениях, кажется частью этого флирта.
Паша стоит чуть в стороне. Сначала кажется, что он просто наблюдает, но стоит присмотреться — и видно, как напряжены его плечи. Он старается держать лицо, сохранять ледяную маску безразличия, но глаза выдают всё: короткие взгляды в сторону Ренаты, сжатые пальцы на клюшке, почти незаметный вдох, когда она снова смеётся.
Чтобы не выдать себя, он делает вид, что полностью погружён в предстоящую игру — выравнивает стойку, проверяет хват клюшки, будто каждый его жест имеет значение. Эта сосредоточенность выглядит даже чересчур правильной.
Тем временем сотрудник гольф-клуба выходит вперёд — в идеально выглаженной форме, с тем самым учтивым выражением лица, каким встречают только богатых клиентов. Он начинает объяснять правила, рассказывает об особенностях площадки: как располагаться у лунок, как правильно держать клюшку, какие зоны поля считаются запретными.
Все затихают, кто-то слушает по-настоящему, кто-то делает вид.
Рената кивает рассеянно, не переставая обмениваться короткими репликами с Даней. Кирилл перебирает клюшки, оценивая вес — больше ради вида, чем из интереса. Левицкий стоит чуть позади всех, спокойно, с видом человека, который и без инструкций знает, что делать.
И только Надя действительно слушает — внимательно, с лёгким восторгом. Оказывается, она никогда раньше не играла в гольф. Её вопросы звучат искренне, даже слишком, и на лице появляется та наивная заинтересованность, которую редко увидишь в подобных компаниях.
Я наблюдаю за ними всеми и чувствую, как атмосфера постепенно меняется.
Каждый в этой игре готовится к своему — кто-то к удару по мячу, а кто-то к удару по чужим чувствам.
Поле залито солнцем.
Трава — сочная, густая, аккуратно подстриженная до миллиметра. Всё вокруг — словно сцена из дорогого клуба: клюшки сверкают металлом, белоснежные перчатки, бутылка с шампанским на столике у кромки.
Даже ветер здесь будто приглушён, чтобы не мешать ударам.
Мы делимся по парам. Рената и Надя выглядят идеально, но с первых же минут становится ясно — это не их стихия.
Они стараются. Несколько раз замахиваются, промахиваются, снова пробуют, но мяч едва катится по траве. Смех, вздохи, затем раздражение. Через полчаса их энтузиазм иссякает окончательно.
— Это скучно, — выдыхает Надя, опираясь на клюшку, — Я не понимаю, что тут вообще можно ловить.
— Ловить азарт, — отвечает ей Кирилл, прицеливаясь и делая бросок. Он выглядит в своей стихии: хищный, сосредоточенный, как охотник.
Я же полностью погружена в процесс. Счёт, дистанция, угол — всё важно. Каждый бросок — это вызов самой себе. Кеды крепко упираются в землю, мышцы ног в напряжении, руки точно держат клюшку. Мяч взлетает и мягко падает точно в лунку.
Попадание.
Паша стоит неподалёку, весь в игре. Его лицо сосредоточено, глаза следят за траекторией. Он будто не здесь — в своём мире, где всё подчинено технике, выверенности, контролю.
Если бы рядом кто-то упал в озеро — он, возможно, и не заметил бы.
Весь в игре — кажется, даже не замечает, как Рената уже минут десять флиртует с Даней и время от времени капризно поворачивается к нам.
Кирилл же другой.
Он наблюдает долго и проницательно. Держится расслабленно, но в его позе — напряжение. Он словно охотник: видит, кто как двигается, кто как играет, кто теряет фокус. Время от времени делает точные, мощные броски — не столько ради очков, сколько ради демонстрации силы.
— Ну что, — говорю я, глядя на результат очередного удара. — Кажется, мой счёт уже выше, чем у Левицкого.
Он поворачивает голову, смотрит на меня с лёгкой усмешкой.
— Пока что, — уверенно произносит он. — Но еще не конец игры.
— Конечно, — парирую я, улыбаясь, что наконец-то где-то лучше я, а не он. — Просто не всем дано побеждать.
Он прищуривается. И на миг между нами проходит что-то вроде искры — не совсем злость, но точно не спокойствие.
Пока мы обмениваемся взглядами, которые могли бы убить на месте, Рената капризно бросает клюшку в траву.
— Всё, я устала! Мне скучно, жарко и вообще, это не игра, а пытка. Даня, пойдём прогуляемся? — говорит она, потянув его за рукав.
Ешец, не ожиавший каприза девушки, кивает и его губы растягиваются в соблазнительной улыбке.
— Конечно.
Надя, увидев это, тут же оживляется.
— О, а мы с Вадимом тоже можем прогуляться, да? — её голос звучит нарочито мило. Она поворачивается к Левицкому, чуть склоняя голову. — Ты ведь не против?
Я невольно хмыкаю, стараясь не рассмеяться.
Сцена почти комичная.
Кирилл стоит чуть в стороне, наблюдает — губы у него дергаются от сдержанной ухмылки.
Паша же, как и прежде, полностью поглощён игрой. Он делает ещё один удар — идеальный, чёткий. Даже не замечает, что Рената уже ушла с поля, а Надя пытается вытянуть из Левицкого хоть тень внимания.
Левицкий всё ещё стоит неподвижно. Кажется, даже дыхание у него ровное — как будто вся эта ситуация его совершенно не касается. Но вдруг он медленно поворачивает голову, глядит прямо на Надю и спокойно, почти лениво, говорит:
— Я хочу пить. Возьми Николь и принесите мне воды.
Я поднимаю голову, медленно, чтобы выиграть пару секунд. Мозг уже лихорадочно работает, прокручивая новые варианты — как избавиться от тела, свидетелей, и, может быть, от этой абсурдной просьбы вместе с ними.
— Что? — мой голос звучит почти спокойно, но внутри всё уже бурлит. — Ты, случайно, не попутал?
Левицкий улыбается. Не дерзко, не вызывающе — просто спокойно. Как будто это он хозяин ситуации.
А его девушка сияет, словно только что выиграла миллион долларов и теперь наслаждается каждым мгновением чужого унижения.
— Просто попросил воды, — говорит он всё тем же ровным тоном. — Или ты боишься Надю?
Я сжимаю клюшку. Слишком сильно — костяшки белеют, а запястья будто вот-вот хрустнут.
Он специально провоцирует. Проверяет, насколько далеко я готова зайти.
— Я боюсь, — тихо произношу, — Что могу в этот момент сделать то, о чём давно мечтала.
Я делаю шаг к нему. Медленно, уверенно. Левицкий не двигается. Не отводит взгляд.
Он ждёт.
Как будто хочет, чтобы я ударила.
На миг я действительно готова это сделать. Всё тело сжалось в одном намерении — просто замахнуться и...
— Подружка Элеоноры, остынь, — лениво бросает Акимов из-за спины. — Ты уже два с половиной часа без перерыва на поле.
Голос возвращает меня в реальность. Я моргаю, будто выныривая из густого тумана.
Поворачиваюсь, глубоко выдыхаю, заставляя себя расслабить пальцы на рукоятке.
— Я рада вашей поддельной заботе, — раздражённо отвечаю. — Но я не нянька.
Отворачиваюсь и возвращаюсь на поле. Отмеряю самое дальние расстояние до лунки, становлюсь в позицию.
Кеды прочно упираются в землю.
Замах.
Удар.
Мяч взлетает ровно, чисто, и падает прямо в лунку. И в этот момент я выпрямляюсь — и вижу её.
Вдалеке медленно движется гольф-карт. За рулём — девушка, удивительно похожая на ту, что сейчас должна быть в Лондоне. Сердце делает короткий скачок.
Я не свожу взгляда.
— Хотя знаете, — говорю негромко, — Я передумала.
Поворачиваюсь к ребятам:
— Мы возьмём гольф-карт. Паша поведёт.
Гольф-карт мягко скользит по дорожке, утопающей в изумрудной траве. Мы едем к ближайшему магазину на территории клуба, и я машинально оглядываюсь — взгляд цепляется за людей в пастельных костюмах, за белоснежные кепки, за солнце, отражающееся на стеклянных фасадах. Всё это слишком спокойно, слишком идеально.
Но внутри у меня — неприятное, гулкое чувство: я ищу её.
Я точно видела светлый хвост. Это не могла быть просто случайность.
Надя что-то недовольно бормочет, разглядывая витрины через экран телефона, а Паша ведёт гольф-карт уверенно, молча, будто вырезан из другого мира — спокойного и безразличного. Мне кажется, он чувствует моё напряжение, но не спрашивает.
И, может, правильно делает.
Вдруг я замечаю знакомую фигуру у стойки с клюшками. Лёгкая, уверенная осанка, привычное движение плечом — сердце на секунду замирает.
— Паша, останови, — говорю резко, почти приказываю.
Он тормозит, бросает на меня короткий обеспокоенный взгляд.
— Езжайте без меня. Мне нужно поговорить с кое-кем.
— На обратном пути заберём тебя, Николь, — отвечает он, пытаясь улыбнуться, но в глазах читается тревога.
Я киваю и выхожу.
Пальцы дрожат, когда я поправляю волосы. В груди нарастает знакомая боль — предательская, вязкая.
На поле я вижу её — Миру. В белом худи и чёрных лосинах, в идеально чистых кроссовках.
Она стоит на солнце, и кажется, будто всё вокруг подстроилось под неё: лёгкий ветер, ровная трава, тишина. Подруга смеётся чему-то про себя, делает удар, и мяч красиво летит вперёд.
Безупречно.
Как и всегда.
Я стою позади и вдруг ловлю себя на мысли: неужели наша дружба — игра?
— Привет, — говорю наконец, стараясь улыбнуться. — Мира.
Она поднимает голову. Её глаза расширяются от удивления, но на лице — ни капли смущения.
— Как перелёт? Как Швейцария? — спрашиваю я ровно, почти сдержанно. — Эля сказала, тебе там всё нравится. Что ты без ума.
Она моргает и опускает взгляд.
— Прости, Николь, — коротко отвечает она, убирая клюшку
Вот и всё? Прости?
Так просто — одно слово вместо всех объяснений?
— За что именно? — голос мой становится жёстче. — За то, что обманула нас? Или за то, что настаивала, чтобы я не провожала тебя в аэропорт? За то, что игнорировала мои сообщения? Или за то, что всё это время была здесь — и даже не сказала?
Она вздыхает, глядя куда-то мимо.
— За всё.
Меня будто бьёт током.
— Что происходит, чёрт возьми! — вырывается у меня.
— У меня сложный период, и... — начинает она, но я не выдерживаю и перебиваю ее.
— У тебя он с пятнадцати лет! — срываюсь я, голос ломается.
Мира молчит. Её глаза блестят, губы сжаты, и вдруг в них появляется что-то — боль, вина, может быть.
Но слишком поздно.
— Никки, я виновата перед тобой. Я признаю это. Но мне нужно было пространство.
— Пространство? От нас? — я почти смеюсь, пытаясь, держать себя в руках. — От людей, которые тебя любили?
Она еле кивает.
И в этот момент во мне всё рушится.
Как будто изнутри вытащили опору, и я падаю в пустоту.
Мира — моя подруга детства, та, с кем я делила свои тайны, — теперь просто человек, стоящий напротив, чужой и холодный.
— Мы хотели тебе помочь, — тихо говорю я. — Нам больно смотреть, как ты отдаляешься. Если не хочешь с нами общаться — скажи прямо. А не ври.
Я разворачиваюсь, не дожидаясь ответа. Воздух режет грудь, глаза наполняются слезами, но я не дам им упасть. Не здесь. Не перед ней.
— Никки, подожди! — кричит она.
Но в тот же момент подъезжает гольф-карт.
Паша выходит, нахмурившись, его тень падает на траву рядом со мной.
— Всё нормально? — тихо спрашивает он, глядя прямо в глаза.
Я киваю, и пытаюсь улыбнуться, стараясь не выдать дрожь в голосе, и замечаю, что рыжая исчезла.
— Где Надя?
— Оставил у магазина. Жутко раздражала своими речами, — отвечает он с усмешкой.
Я едва улыбаюсь — натянуто, но благодарно.
Мира подходит, быстрыми шагами, глаза сверкают.
— Николь! Я сказала, подожди! — её голос звучит раздражённо, почти властно.
Она смотрит на Пашу.
— Это кто ещё? Не похож на сотрудника клуба.
— Павел, — отвечает он коротко, не встречаясь с Мирой взглядом.
Мне твоё имя ни о чём не говорит, — холодно бросает она.
Я складываю руки на груди, сдерживаясь, чтобы не сказать лишнего.
— Он лучший друг Кирилла. Я здесь с ними и Левицким.
— Кир здесь? — в её голосе появляется интерес, даже лёгкая улыбка.
И в этот миг я понимаю: всё, что было между нами — для неё уже неважно.
Её внимание перескочило, словно щёлкнул переключатель.
— Да, — отвечаю сухо.
— Можно мне с вами сыграть в гольф? — спрашивает она — спокойно, будто не было ни предательства, ни слёз.
Хочется рассмеяться. Или закричать. Или сказать ей всё, что я думаю.
Но я просто киваю и сажусь в гольф-карт.
Паша рядом. Молчит. Только короткий взгляд — в котором больше поддержки, чем во всех словах, что я слышала сегодня.
Мы едем.
Трава мелькает под колёсами, солнце слепит глаза, ветер хлещет по лицу.
А внутри — тишина.
Гулкая, звенящая.
Та самая тишина, в которой дружба умирает.