Глава 19
— Проходите, — с легкой улыбкой говорит охранник, довольно молодой парень в темной форме с вышитым логотипом элитного клуба.
Его взгляд скользит по мне бегло, профессионально, без пошлости.
Я прохожу мимо, ощущая, как тяжело отдавшиеся мне час ожидания на ветру растворяются в гуле басов и тёплом воздухе внутри.
Конечно, я могла бы избежать всей этой очереди.
Моей фамилии и моего происхождения достаточно, чтобы попасть в большинство столичных заведений без лишних разговоров.
Но сегодня я хотела быть незаметной.
Просто гостья.
Не чья-та подруга.
Тем более, если друг демона узнает, что я пришла сюда намеренно, то ... пусть не думает, что я преследую его.
У входа меня встречает улыбчивая девушка в чёрном комбионезоне с логотипом клуба и накидывает на запястье синий бумажный браслет.
Он ужасно выбивается из моего наряда — всё это стоило таких усилий, но сейчас я чувствую себя почти неловко из-за этой бумажной полоски.
Выкинуть его демонстративно — значит нарушить правила и привлечь внимание.
А здесь с этим не шутят: охрана мгновенно выведет и занесёт в чёрные списки всех приличных заведений.
— Спасибо, — коротко киваю девушке, пряча раздражение.
Прохожу дальше — и меня окутывает тяжёлая, готическая атмосфера.
Здесь всё было другим, не как в том глянцевом клубе, где я была в последний раз. Приглушённый свет, витражные окна, готические арки, кованые перила.
На секунду кажется, что я попала в замок где-то в Центральной Европе, а не в московский клуб, куда пришла развеяться.
Поднимаюсь по широкой винтажной лестнице с потёртым ковром и чёрными перилами.
Прохожу через арку — и замираю.
Под потолком, на цепях, подвешены прозрачные хрустальные шары. Внутри них, как в аквариумах, танцуют девушки. Полураздетые, с блестками на теле, они двигаются плавно, как будто в замедленной съёмке.
На втором этаже, с балконов, за ними наблюдают гости — в дорогих пиджаках, дизайнерских платьях, с бокалами шампанского.
Мне немного не по себе от этой высоты и откровенности. Я не понимаю, как этим девушкам не страшно танцевать так высоко — подвешенными над десятками чужих глаз.
Само здание трёхэтажное, старинное, с лепниной и мраморными колоннами. Потолок подсвечен мягким синим светом — он как будто размывает границы между реальностью и сном.
На третьем этаже — едва заметное движение. Там почти никого, видно лишь несколько силуэтов.
Слишком богатые, чтобы смешиваться с толпой.
Я задерживаюсь внизу, в тени колонны, изучаю обстановку. И тут ко мне подходит мужчина. Сразу ясно — пьян.
Очень.
Глаза блестят, походка неуверенная, но в голосе — нахальство.
— Привет, девчуля, как тебя звать? — он перекрикивает музыку, перегибается ко мне ближе, запах алкоголя ударяет в нос.
— Извините, но я не знакомлюсь, — вежливо, но твёрдо говорю я, делая шаг в сторону.
Он резко преграждает путь и хватает меня за запястье. Сжимает сильно. Больно.
— Куда пошла? Я не разрешал, — его голос становится липким, угрожающим.
Я чувствую, как паника медленно подступает к горлу. Его пальцы впиваются в мою кожу, и я почти уверена — останутся синяки.
Пытаюсь вырваться, но он тянет меня к себе и, не стесняясь, вдыхает запах моих волос, потом прижимается губами к шее.
Тело моментально покрывается мурашками — мерзкими, липкими, как после насекомых. Сердце колотится в груди, руки дрожат.
— Сладкая ты... мне такие нравятся. Пойдём, повеселимся.
Я зажмуриваюсь.
В голове пусто. Я знаю приёмы, я училась, я тренировалась...
Но сейчас — будто всё исчезло.
Меня парализует страх.
— Девушка попросила вас отпустить, — раздаётся уверенный, спокойный голос.
Музыка будто становится тише — или это у меня в ушах звенит.
— Что ты лезешь, а? Свои дела, нет-а? — мужчина поворачивается, посмеиваясь.
Я открываю глаза и вижу фигуру молодого парня — он меньше по габаритам, но в его движениях — уверенность. На нём тёмно-серая футболка и брюки. Его лицо спокойно, но в глазах — раздражение, почти презрение.
К нему подбегает кто-то из персонала, но он их пресекает:
— Я разберусь.
Он смотрит прямо на мужчину, всё ещё сжимающего мою руку.
— Как же вы достали. Только и умеете всё портить. Паразиты.
Всё происходит быстро.
Один, точный удар — прямо в челюсть.
Мужчина пошатывается, пытается ответить, но парень уходит от удара и бьёт снова — в живот, потом в бок. Пьяный скручивается, сдавленно хрипит и падает, теряя сознание.
— Уберите его, — спокойно бросает парень охране.
Те немедленно подхватывают тело.
Он подходит ко мне, уже тише:
— Что ты здесь делаешь, подружка Элеоноры?
Я моргаю, зрение плывёт. Всё вокруг будто затуманено.
Сердце до сих пор стучит в ушах. Я с трудом удерживаюсь на ногах, и он почти инстинктивно поддерживает меня под локоть.
Его рука тёплая.
Сильная.
Всё внутри ещё дрожит.
— Потом разберёмся, — говорит он коротко.
Сознание возвращается не сразу — будто всплываю из мутной глубины, где нет ни воздуха, ни звуков.
Всё вокруг — размытое и зыбкое, как под водой: глухие голоса, смазанные тени, случайные вспышки света, будто кто-то машет фонарём сквозь темноту. В голове — гул, в груди — липкая пустота. Я не сразу понимаю, что держит меня на ногах.
Сильная, уверенная мужская рука замыкает меня за талию, будто стальная скоба. Направляет куда идти. Я чувствую, как сквозь тонкую ткань платья передаётся тепло его пальцев.
Вокруг всё тот же хаос: кто-то смеётся, сгорбившись над телефоном у входа в VIP-зону, кто-то выпускает кольца кальянного дыма в лицо подруге, кто-то танцует, почти не попадая в ритм. Камеры, вспышки, сторис.
Но никто не смотрит на нас. Ни удивления. Ни интереса. Только тонкое, почти животное движение: толпа расступается, будто чувствует — хозяин прошёл. Нас лучше не трогать.
Я оступаюсь. Каблук мюль за что-то цепляется.
Он мгновенно перехватывает меня, тянет ближе, не позволяя упасть. Его движения точны, отработаны. Будто он делает это не в первый раз.
Уже кого-то спасал от приставаний?
Ведёт сквозь зал, почти не касаясь, но с той самой властью, которой подчиняются без слов.
Бармен уже ставит на стойку стакан.
Прозрачная вода, ломтик лимона, пара ледяных кубиков, дрожащих в стекле. Я хватаю стакан обеими руками и пью залпом, почти захлёбываясь.
Холод проникает внутрь, отрезвляет, выталкивает туман. В голове начинает проясняться.
— Пришла в себя? — его голос звучит тихо, буднично, но за этой мягкостью чувствуется что-то иное.
Настороженность.
Я киваю.
Молча.
Губы всё ещё влажные от воды. Осторожно опускаюсь на высокий стул и только теперь понимаю, как сильно дрожат колени.
Он садится напротив, локти на стойке, взгляд цепляется за моё лицо.
Сканирует.
Его глаза — тёмные, внимательные, режущие.
Как у Левицкого.
Тьфу.
— Спасибо, что вмешался, — говорю спокойно, отворачиваясь. Слежу за танцующим залом, за чужими телами, чужой музыкой. — Но у тебя отвратительная охрана, Акимов. Стоит её сменить. Первый день работы клуба — и уже такой провал.
Он усмехается. Низко, глухо, будто сам себе. Уголки губ дрогнули — и это почти пугает. До этого он не улыбался вообще.
— Зачем ты пришла, подружка Элеоноры? — в один миг его лицо меняется. Становится жёстким. Серьёзным. В голосе — металл.
Шутки кончились.
Я чувствую, как поднимается раздражение, но сдерживаюсь. Притворяться — бесполезно. Но сказать правду я тоже не могу.
Остаётся одно.
— Я хотела увидеть Вадима, — говорю, выдыхая, как перед прыжком. — Обсудить наш выпускной.
Он не верит. Я это вижу. Щека чуть дёрнулась. Челюсть напряглась.
Но я продолжаю — твёрдо:
— Куратор только что сообщил новость: я и Левицкий отвечаем за организацию вечеринки после вручения дипломов. Нужно было обсудить всё.
Возможно, Мария Евгеньевна сказала мне это ещё вчера и просила сразу передать Вадиму... но он бесил меня все эти дни.
— Сейчас обсудить? В моём новом клубе? — произносит Акимов ровно, почти без пауз. Но в лице что-то меняется.
Незаметно, едва уловимо.
— Слушай, — я делаю шаг в сторону правды, — Я ненавижу твоего бести. Я заблокировала его везде ещё летом. И разблокировать ради одного вопроса? Не хочу. Это... принцип. Но если вечеринка сорвётся — я себя не прощу. Мне нужен он.
Я поднимаю глаза. Встречаю взгляд Кирилла. Не отступаю.
— Можешь считать меня сумасшедшей. Или глупой блондинкой, повернутой на вещах. Мне плевать.
Он молчит.
Долго.
Его глаза холодны, как стекло. Лицо — без эмоций. Только спустя несколько секунд он произносит:
— Его нет здесь.
Я резко поворачиваю голову. Брови сдвигаются. Голос срывается:
— Я останусь. Вдруг придёт. Всё-таки.
Он улыбается. Медленно. Хищно. Словно волк, загнавший добычу в угол.
— Оставайся, но пойдешь за мной.
— Почему я должна идти за тобой? Мне и здесь неплохо, — голос колется, как лёд.
Но Кирилл не реагирует.
Он встаёт. Спокойно. Даже не смотрит на меня.
— Подружка Элеоноры, если с тобой случится ещё что-нибудь — Вадим убьёт меня.
— Я не понимаю... — начинаю, но голос сбивается. — Вы что, прикрываете друг друга? Сначала он должен доставить меня к Элеоноре, чтобы ты не убил его. Теперь ты тащишь меня за собой, чтобы он не убил тебя. Вы вообще слышите себя? Что у вас там за круговорот угроз? И вообще, какая ему разница, что со мной произойдёт?
Он не отвечает. Просто уходит. Его силуэт растворяется в мягком свете, ведущем к лифтам.
Я сжимаю губы. Пальцы — в кулаки. Всё внутри протестует, но я всё равно встаю. И иду за ним.
Ненавижу их.
Всех.
Почему нельзя просто договорить? Сказали «А» — скажите и «Б»!
Мы подходим к лифту. Без звука двери открываются сами собой — ему даже не нужно нажимать кнопку.
Внутри — глухая тишина. Мягкое освещение, приглушённый гул механизмов. Я вхожу и сразу опираюсь на стену кабины. Холод металла пронзает спину, но не отталкивает.
Напротив — Кирилл.
Стоит спокойно. Руки в карманах. Взгляд острый, цепкий. Смотрит на меня не как человек. Как охотник. Как тот, кто ждёт, когда ты оступишься.
— Где мой пиджак? — спрашиваю я, оглядываясь вокруг.
— Он валялся на полу, — отстранённо бросает парень Элеоноры, небрежно поправляя манжет рубашки. Его голос безразличен, будто речь о мусоре, случайно забытом в чужом доме.
— Тебе ещё нужна эта вещица?
— Да, — отвечаю сдержанно, глядя на него прямо. — Мне её подарил человек, который для меня многое значил ...
Я собираюсь продолжить, но он резко перебивает:
— Подружка Эли, избавь меня от подробностей. Нужен — так нужен. Мои люди принесут его тебе.
Его голос сухой, чуть насмешливый. Он смотрит сквозь меня, будто я декоративная деталь в интерьере.
Лифт с тихим гудением раскрывает двери. Внутри меня что-то сжимается.
Мы на третьем этаже.
Я делаю шаг вперёд — и сразу чувствую, как по коже пробегают мурашки.
Третий этаж клуба — как будто совсем другой мир.
Полумрак здесь густой, насыщенный, почти осязаемый. Стены из чёрного мрамора уходят вверх в изогнутые, готические арки, с которых смотрят вниз острые, вытянутые витражи с изображениями демонов, ангелов и забытых сцен средневековой жизни.
Свет скользит по ним, переламываясь неоновыми бликами, и бросает искажённые тени на резные панели стен.
Потолок высокий, сводчатый, с потемневшими от времени лепными розетками, где, если присмотреться, можно разглядеть странные лица. Колонны — массивные, с винтажными капителями, из-за которых струится мягкий тёмно-синий свет.
Здесь тихо.
Слишком тихо.
Ни единой души вокруг. Этаж почти пуст, как театральная сцена до начала действия.
Но в глубине — островок жизни: низкий столик, подсвеченный снизу; кальяны, еда на чёрных тарелках, бутылки, тонкие бокалы.
На диване — две мужские фигуры в расслабленных позах, но взгляд у них — как у зверей в клетке: оценивающий, быстрый, насмешливый.
Кирилл идёт вперед — уверенно, спокойно, словно несколько минут назад ни с кем не дрался. Его походка прямая, чуть тяжёлая — как у человека, который владеет этим местом и не привык смотреть по сторонам.
Я — на шаг позади, с прямой спиной, подбородок вздёрнут, как у той, кто привык держать осанку даже в аду. Платье испачкано, на руках уже появляются тени будущих синяков — холодно-синие пятна, как клеймо. Волосы спутаны, а в груди всё ещё колотится остаточный страх.
Но королева не теряет корону из-за пары царапин.
Даже если на месте бриллиантов — засохшие капли крови.
Даже если туфли убиты, а духи давно выветрились.
Я иду так, будто только что сошла с подиума.
— Это Николь. Одногруппница нашего Вадима, — нехотя бросает Кирилл, не удосужившись посмотреть на меня. Просто короткий кивок в мою сторону — как будто представляет не человека, а вещь.
Он вальяжно опускается в кресло. Спина Кирилла проваливается в тёмно-серую обивку, пальцы сжимаются на подлокотниках. Его палец медленно постукивает по дереву — глухо, размеренно.
Как тиканье часов.
На первом курсе, когда у меня случился тот самый порыв — одержимость, почти мания, — я рылась в его сторис, фотках, интервью. Я собирала информацию так, как другие собирают компромат.
Пазл за пазлом, пост за постом.
Я хотела знать всё о Левицком: не ради интереса, а ради оружия.
Чтобы потом — ударить.
По его слабостям.
По людям, которых он считал важными.
Чтобы сначала расшатать, а потом уничтожить.
Я быстро поняла, что большинство наших одногруппников — массовка. Смазанные лица на фоне. Они были рядом, потому что Левицкий был ярким, богатым, влиятельным. Они хотели быть его тенью. Но не были его друзьями.
Ни один.
А вот эти трое — были.
Левицкий, Акимов, и вот эти двое.
Четверка. Неразделимая.
Школьные годы они были, по сути, одной фигурой, четырьмя сторонами одного существа.
Их видели на яхтах, в ложе стадионов, в вип-залах закрытых вечеринок. Говорили, что они вместе прошли через драки, изгнания из элитных школ, скандалы с фамилиями на первых полосах.
Но после выпуска из школы эти двоя уехали.
Один — в Германию, второй — во Францию.
Оразование, бизнес, карьера, как положено детям богатых родителей.
И всё же, что бы ни случилось, эта связь — осталась.
Теперь, когда они снова все в Москве, они — снова вместе.
Четвёрка снова в сборе.
Один из них — темноволосый, ухоженный до кончиков ногтей, с дьявольской улыбкой и хищной уверенностью во взгляде — поднимается с дивана, как будто я гостья, ради которой стоило прервать своё декадентское блаженство.
— Точно! Та са-а-а-а-мая блондинка Николь! Рад наконец-то увидеть тебя вживую, — тянет он с ленивой насмешкой, а смех в голосе вибрирует мягко, как от слишком дорогого шампанского.
Он ведёт себя так, словно только что получил в руки редкий трофей. Как будто я — долгожданный эксклюзив. Живая легенда в красном мини-платье.
Я смотрю на него холодно, с прищуром. Ни интереса, ни впечатления. Лишь лёгкое, нарочито утомлённое выражение лица.
Потом — медленно, как по сценарию, — закатываю глаза:
— А я — нет.
Второй парень — светловолосый, с лицом, будто вырезанным из северного мрамора. Светлые брюки, тёмная рубашка, резкие скулы и ледяной взгляд, лишённый всякой эмоции.
— Об этом упоминал Вадим, — спокойно и без интереса произносит он, почти не поворачивая головы. Будто говорит с тенью.
Парень выглядит так, словно его не приглашали, а заставили быть здесь. Или просто остался из чувства долга — возможно, перед Кириллом.
— Что ж... — вновь вступает в игру темноволосый, словно не замечая ни холода, ни напряжения ни от кого, — Меня зовут Данил Ешец. Можно просто Даня.
Он протягивает руку — широкую, ухоженную, с кольцом на пальце. И с уверенностью человека, который никогда не слышит отказов.
Я быстро кладу руки на талию.
Его ладонь остаётся в воздухе. Я оглядываю парня: волосы цвета воронова крыла, зелёные глаза, и та самая улыбка — из тех, что рушат вечеринки, семьи и мамины надежды.
Очаровательный.
Самовлюблённый.
Опасный.
Бабник.
— Второго молчуна зовут Павел Краев, — наклоняется ко мне Даня, почти касаясь губами моего уха, будто шепчет величайший заговор. — Мы зовём его Павлуня.
Он подмигивает, на губах играет всё та же уверенная, слишком выверенная улыбка. На щеках — предсказуемые ямочки. Он из тех, кто слишком хорошо знает, какое впечатление производит. И, похоже, наслаждается этим.
— Клёво, — бросаю я снисходительно и тут же отвожу взгляд, как будто разговор закончился задолго до того, как он начался.
Смотрю на Кирилла.
Он развалился в кресле с видом человека, которому принадлежит всё. Голова откинута назад, взгляд уткнулся в старинный, резной потолок, как будто тот и правда интереснее, чем вся эта сцена с Даней, Пашей и мной в главной роли.
— Зачем ты меня сюда привёл?
Друг демона не отвечает сразу. Будто мои слова — не вопрос, а надоедливый шум фона.
— Здесь ты будешь под присмотром, — наконец говорит Кирилл, отстранённо, не глядя в мою сторону. Голос — ровный, как будто он занят мыслями совершенно другого масштаба, и я в них — муха.
Я сжимаю губы, потом демонстративно вздыхаю.
— Под присмотром кого? — бросаю резко, проговаривая вслух всё, что успела подметить за эти десять минут. — Тебя? Ты терпишь меня только потому, что твой лучший друг попросил. А сам бы с радостью заткнул мне рот навсегда. Буквально. Чтобы сидела тихо, не мешала, не донимала тебя.
Акимов поворачивает голову. Его взгляд — тяжёлый, прямой. Он не мигает, не морщится. Просто смотрит.
— Данила? — продолжаю, не отводя взгляда. — Который, скорее всего, уже мысленно расписал график, кого и когда будет лишать невинности. С разбивкой по часам и именам.
Пауза.
Секунда.
И последний удар:
— Или Павла? — медленно перевожу взгляд на светловолосого. — Который боится признать даже самому себе, что каждый чёртов день думает об одной и той же девушке?
В зале становится тихо.
Не просто неловко — по-настоящему гробовая тишина. Как будто воздух застыл, как в музее восковых фигур.
Три пары глаз — разные: цвет, темперамент, глубина. Разная злость. Разная сдержанность. Но одно выражение на всех:
Удивление. Шок.
И, кажется... уважение?
Да.
Я попала.
Прямо в яблочко.
Если сложить то, что я когда-то о них узнала, и то, что увидела сегодня — картина складывается слишком чётко.