Глава 18
— Что мне надеть, Эля?! — почти выкрикиваю я в телефон, стоя посреди спальни.
Воздух в комнате напоён запахом ванили и свежего хлопка.
Я только что вышла из душа, закутанная в белоснежный халат из мягчайшего турецкого махра. Волосы ещё влажные, тонкие пряди прилипают к шее.
На экране FaceTime появляется Элеонора — вытянувшаяся во всю длину на светлом диване, утопающем в декоративных подушках.
На ней пижамные брюки из кашемира цвета мокрого асфальта и майка из шёлка на тончайших бретелях. Волосы собраны в небрежный хвост, на лице — ни следа от макияжа.
За её спиной мерцает приглушённый свет дизайнерского торшера, из динамиков играет джазовая композиция — что-то из плейлиста на виниле.
В Лондоне всего шесть вечера, но она выглядит так, будто скоро ляжет спать.
— Покажи мне ещё раз те два платья, — просит она устало, но ровным голосом. Одной рукой подтягивает на колени кашемировый плед, другой — подгребает под себя подушку.
Прошла уже неделя с тех пор, как мы начали подбирать идеальный образ для вечеринки. Семь дней, десятки голосовых, тысячи фото.
И ни к чему не пришли.
То мне кажется всё слишком скучным, то ей — слишком вызывающим. Ни одно платье пока не прошло наш отбор.
Всё должно быть идеально.
Я кладу телефон на мраморную тумбу у кровати и направляюсь в гардеробную. На полу расстелен светлый ковёр с высоким ворсом, мои босые ступни тонут в нём с каждым шагом. Встроенный свет мягко подсвечивает ряды одежды — от идеально выглаженных рубашек до сверкающих платьев в защитных чехлах.
Пальцы скользят по ряду бархатных вешалок, на ощупь ощущается разница между тканями — шёлк, пайетки, шифон, креп. Достаю два варианта, которые мы отобрали вчера вечером.
— Итак, первое, — говорю, возвращаясь к телефону и поднимая его так, чтобы Элеонора видела всё чётко. В руках — белое короткое платье, расшитое мелкими стеклярусами. Оно сияет при любом движении, отражая свет, как ледяная корка на солнце. Глубокое декольте с перекрещивающейся шнуровкой, оголённая спина и чуть асимметричный низ — эффектное.
— Второе, — убираю первое в сторону и беру другое: ярко-красное платье. Гладкий, струящийся атлас обволакивает фигуру, тонкие бретели почти невидимы, а вырез на груди выглядит как недосказанность.
Элеонора чуть приподнимается, рассматривая каждое из них с сосредоточенной серьёзностью.
— Второе, — произносит она твёрдо. — Белое — классное, да, но оно больше для выхода на сцену. Красное — то, что нужно.
— Хорошо, — киваю, тяжело вздыхая, в который уже раз за день повторяя одну и ту же мантру. — И да, я помню. Все должны понять, что Кирилл — занят. Мной.
Последние два слова произношу с явным отвращением, словно вкус шампанского вдруг оказался дешёвым.
Морщусь, отводя взгляд в сторону.
— Это так противно говорить, честно. Я не понимаю, как ты вообще можешь любить такого... парня.
На экране Элеонора закатывает глаза и плавно перекатывается на бок. Её голова мягко опускается на шёлковую подушку, под пледом виднеется край одеяла с монограммой от Hermès.
— Никки... — предостерегающе произносит она, и в голосе слышится почти материнское терпение.
— Что? — фыркаю я, поправляя сползший рукав халата и подхватывая бокал с водой с ледяными дольками лимона. — Только не начинай. Не говори мне, что потом ты влюбишься в Левицкого. Я не собираюсь делать вид, что он мне нравится, если вдруг ты внезапно решишь, что у вас роман всей жизни. У меня голова от этого взорвётся.
Эля уже смеётся, не удержавшись. Её лицо расслабляется, щёки слегка розовеют, на экране появляется эмодзи с поднятым большим пальцем.
— Вы ещё не переспали?
Я театрально закатываю глаза и демонстративно показываю ей средний палец — с идеально сделанным маникюром.
Всё, конечно, в шутку.
Мило улыбаюсь, как будто позирую для редакционной съёмки Harper's Bazaar.
— Нет? Жалко, — Элеонора изображает грусть, делая губы бантиком. — Вадим что, до сих пор не подкалывает тебя, что ты сблизилась с заучкой?
— Он не заучка, — спокойно говорю я, выбирая кисть из набора в лаковой коробке от Dior и аккуратно набирая тени цвета шампанского. — Его зовут Антон. И он довольно милый парень. На удивление.
Плавным движением провожу кистью по веку, глядя в большое зеркало с позолоченной рамой.
— И нет, — продолжаю, — Благослови бога, Левицкий снова не обращает на меня внимания.
— Со своей пассией, наверное, всё время? — спрашивает Эля, вытаскивая из чашки ложку и лениво обводя ею по краю фарфора.
Я пожимаю плечами, сосредоточенно нанося тени.
— Не знаю. Если честно, мне было не до чужих драм. Эта неделя была... слишком насыщенной. У меня даже времени не было сделать ревизию гардероба — представляешь?
Эля молча улыбается, подтягивает плед повыше и прикрывает глаза на секунду, словно уже мысленно отключилась.
— Ладно, красься, — говорит она, потягиваясь под одеялом, — Я перезвоню тебе попозже. У меня осталась половина серии и кусочек торта.
— Угу, — киваю, беря в руки хайлайтер.
Экран гаснет.
Я остаюсь одна в просторной спальне, залитой мягким светом бра. Где-то внизу в доме играет приглушённый джаз.
Делаю себе лёгкий макияж, сидя перед большим зеркалом в позолоченной раме, на фоне белоснежного интерьера.
Кожа наконец-то чистая — акне ушло, тёмные круги под глазами растворились после недели с косметологом и двух бессонных ночей в маске.
Покрываю губы прозрачным блеском с эффектом кристального сияния — он пахнет ванилью и мятой. Добавляю немного румян на скулы — оттенок приглушённого розового золота подчёркивает тон, как будто лицо подсвечено изнутри.
Ресницы удлиняю чёрной тушью с изогнутой щёточкой, потом берусь за волосы: в несколько чётких движений щипцами делаю очерченные небрежные кудри.
Всё выглядит легко, непринужденно, как в рекламной кампании — хотя на это ушло почти сорок минут.
Надеваю то самое красное платье. К нему — красные мюли на высокой шпильке, с острым носом.
Последним жестом накидываю чёрный oversize-пиджак от Saint Laurent — его мужской крой красиво контрастирует с женственностью платья, делая образ одновременно резким и притягательным.
Набираю Элеонору. Она отвечает сразу — на экране появляется, укутанная в плед, с ложкой в руке, ест торт и грустно смотрит сериал.
— Выглядишь неважно, подруга, — подмечаю я, чуть прищуриваясь. — Что случилось?
— Кирилл выставил сториз, — начинает она говорить, не отрываясь от экрана, — Он обжимается с какой-то кикиморой!
— Ты, кстати, уже готова? — спрашивает она следом, — Я так рада, что ты есть у меня. Я знаю, что ты всё сделаешь идеально и не предашь меня.
— Даже несмотря на моё прошлое, Эля?
Она качает головой.
— Нет. Я доверяю тебе. И ты не была виноватой в том, что произошло. Виноват был он, не ты. Всё-таки он старше тебя, Никки. Никогда не прощай его за то, что он использовал тебя.
Я отвожу взгляд от экрана, словно на секунду снова оказалась там — в прошлом году.
— Ладно, забыли, — говорю тихо, беря в руки серёжки и пристёгивая одну из них. — Как я тебе?
Элеонора отодвигает торт, вытирает пальцы о салфетку и берёт телефон ближе.
— Ты настоящая красотка, Никки! — восклицает она с искренним восхищением. — Порви сердце моего парня.
Выхожу из спальни и направляюсь в корпус, где находится развлекательная зона — просторное крыло дома, созданное скорее как частный клуб, чем просто часть жилья.
Здесь всё продумано до мельчайших деталей: от звукоизоляции до системы вентиляции, которая меняет воздух так тихо, что её почти не замечаешь. Пространство наполнено мягким светом, роскошью, но не кричащей — спокойной, уверенной, как у тех, кто давно привык к богатству.
Панорамные окна в пол открывают вид на внутренний двор и бассейн. Полы — выбеленный дуб, уложенный ёлочкой, слегка пружинят под ногами. Интерьер — в тёплой нейтральной гамме, с акцентами на натуральные материалы: дерево, мрамор, латунь, стекло.
Развлекательная зона разделена на несколько комнат, соединённых прозрачными раздвижными перегородками.
Сейчас я захожу в бильярдную — здесь массивный стол из тёмного ореха с глубоким зелёным сукном стоит по центру, над ним — дизайнерская люстра с латунным корпусом и мягкой подсветкой. По периметру — бархатные кресла, в углу — мини-бар, оформленный как настоящий лаунж: кристальные графины, коллекционный алкоголь, редкие сигары в стеклянном хьюмидоре.
Слева — открытая арка ведёт в комнату с танцевальной площадкой: пол из черного глянцевого гранита, профессиональное освещение, зеркальная стена и звуковая система, будто позаимствованная из студии. Здесь часто проходят домашние вечеринки — с диджеем, светомузыкой и коктейлями.
Чуть дальше — домашний кинотеатр с кожаными креслами-реклайнерами, большой проекционный экран и акустика, от которой вибрирует воздух. По правую сторону — зал с мини-баскетбольной площадкой и автоматической системой счёта.
Есть и тренажёрная с теннисным столом, и гейм-зона — с игровыми консолями, проектором и VR-шлемами, где можно буквально забыть, какой сейчас день.
Захожу в бильярдную и замираю на пороге.
Мои родители играют в бильярд, но кажется, что шарики на столе — не главное в этой игре. У обоих горят глаза, в их взглядах — скрытая, почти юношеская игра в гляделки.
Они будто флиртуют друг с другом, легко, будто по-секретному, как будто я — не их дочь, а случайная свидетельница чего-то слишком личного.
— Привет. Не помешала вам? — произношу чуть громче обычного, чтобы напомнить о себе.
Мама поднимает на меня взгляд и сразу же улыбается.
Улыбка — тёплая, искренняя, но глаза всё ещё прикованы к папе — в них сосредоточенность, азарт, лёгкое кокетство. На ней — шелковая майка пыльно-розового оттенка и брюки цвета слоновой кости, которые сидят безупречно. Туфли на высокой шпильке добавляют к её росту несколько сантиметров.
— Нет, конечно, не говори глупостей, ласточка, — отвечает родительница мягко, обнимая меня одной рукой.
Её волосы — светлые, идеально уложены, как всегда. Волны ложатся точно по линии скул, и когда она наклоняется ближе, они слегка касаются моего лица.
Я чувствую, как сердце на секунду оттаивает от этой ласковой близости. Она — моя мама, но иногда кажется такой далёкой и безупречной, что я забываю, насколько она может быть такой...
Тёплой.
Настоящей.
Папа, отложив кий, подходит ближе, и я мгновенно ощущаю перемену в воздухе.
Его взгляд — холодновато-взвешивающий, изучающий. Он словно сканирует меня, взгляд скользит по платью, по макияжу, по выражению моего лица — и, кажется, по внутреннему содержанию тоже.
— Собираешься на вечеринку? — спрашивает он.
Голос звучит почти безэмоционально, с отточенной нейтральностью, в которой, однако, угадывается натянутое до предела напряжение.
Я киваю.
Папа слегка склоняет голову, прищуривает глаза — точно так же, как, вероятно, смотрит на подсудимых в зале Верховного суда. Он умеет оценивать за долю секунды — не просто по фактам, а по взгляду, интонации, мельчайшим деталям.
— Слишком яркое платье, не находишь?
Родитель облокачивается на край бильярдного стола, не отводя взгляда. Его поза — внешне расслабленная, но я уже давно умею отличать показное спокойствие от внутренней жёсткости.
Я сжимаю губы, чтобы не выдохнуть раздражение.
Серьёзно?
Яркое?
Я надевала куда более откровенные наряды, и ты, папа, прекрасно это знаешь.
Но теперь — всё иначе.
Теперь я живу, словно под микроскопом.
Каждый выход, каждое слово, каждая деталь проходит через твой внутренний суд.
И, как ни странно, апелляций в нём не предусмотрено.
После того случая папа должен знать всё — и он рад, что я общаюсь с Яковлевым. Этот мальчик устраивает его: умный, «перспективный», как он говорит.
Не то что мажоры, которые всё время вьются вокруг меня.
И папа, конечно, доволен: меньше вечеринок, меньше глупостей, больше — учёбы. Он снова как будто взял меня под контроль. Будто я не взрослая, а просто старшая версия той самой маленькой девочки, за которую он когда-то отвечал полностью.
Мама всё это время молчала. До этого момента. Не вмешивалась, не спорила — она всегда так делает.
— Дима, — говорит она, плавно приближаясь и мягко становясь между нами, — я не только бывшая модель, но и профессиональный стилист, автор книги, посвящённой тонкостям стиля и изящества.
Мне хорошо известно, где заканчивается вульгарность и начинается истинная элегантность. Наша дочь одета с безупречным вкусом.
— Я понимаю, что ты беспокоишься, — спокойно, но с твердой решимостью продолжает мама, внимательно смотря на папу. — Но Николь — взрослая девушка. Она знает, что делает, и умеет отвечать за свои поступки.
Папа не отводит от неё свой взгляд долго и неподвижно. Он не повышает голос, не проявляет раздражения, но я ощущаю, как напряжение постепенно нарастает в его взгляде — холодный, стальной блеск, который редко покидает его глаза. Он не привык, что мама открыто противостоит ему. И тем более не привык, что делает это при мне.
На мгновение воцаряется тишина, будто время замедляет ход.
— Ты очень красива в этом платье, доченька, — наконец, сдержанно, чуть смягчив голос, произносит родитель.
Но в словах всё ещё звучит властный тон.
Мама отходит в сторону, уступая мне пространство, и улыбается — лёгкой, искренней улыбкой, в которой слышится и поддержка, и нежность.
— Я согласна с папой. Ты настоящая красавица. Иди, отдохни, развейся. Забудь на вечер про учебу. Найди, может, какого-нибудь мальчика и... — она начинает шутливо, но не успевает закончить фразу.
— Никаких мальчиков, Николь Дмитриевна Полякова! — резко перебивает папа, голос звучит твёрдо.
— Дима! — возмущённо отзывается мама, напряжение в её голосе растёт.
— Регина! — парирует он, не уступая.
Они продолжают обмениваться словами, но я уже не в состоянии разобрать, что именно они говорят. Такая сцена — впервые. Обычно они действуют как единый фронт, и видеть их в этом противостоянии странно и тревожно.
— Пусть Серёжа тебя отвезёт и заберёт, — говорит отец, сжимая губы, когда накал страстей немного спадает. — И будь дома в...
— Она вернётся, когда сама сочтёт нужным! — перебивает мама, голос её теперь холодный и непоколебимый.
В горле застревает комок, и мне хочется уйти как можно скорее. Слишком непривычно наблюдать за ними такими — ссорящимися и уязвимыми.
— Спасибо, — говорю тихо, почти шёпотом, и аккуратно закрываю за собой дверь, стараясь не слышать продолжающуюся за стеной дискуссию.