Глава 15
Проснулась я рано.
Даже не от солнечного света, его не было еще — только ледяная тишина и еле уловимый голубоватый полумрак за шторами из итальянского шелка, закрывающими окна от пола до потолка.
Система "умный дом" зафиксировала мое движение, и в комнате мягко загорелась подсветка в изголовье кровати. Простыни из египетского хлопка были ещё тёплыми — я заснула сразу после душа, так и не дождавшись родителей с приема.
Я слишком устала, и слишком многое не хотела обсуждать с ними про вчерашний день.
Сегодня я хочу приготовить завтрак сама. Наша кухня всегда под присмотром шефа, прошедшего стажировку в Париже, во Франции, и в любой момент я могла бы попросить приготовить любое блюдо.
Но я чувствую вину. Внутреннюю, липкую, обжигающую — будто осталась под кожей после вчерашнего.
Родители всегда хотят знать, как прошёл мой день. Не из любопытства, а потому что им действительно важно. Они привыкли быть частью моего мира, слышать, чувствовать, понимать.
А я вчера просто отгородилась. Возвела между нами стену из молчания и утомлённой отрешённости.
И теперь это молчание отзывается во мне тяжестью.
Щемящей и неловкой.
Мягкое страусиное одеяло, тёплое и воздушное, будто облако, лениво скользнуло с моих плеч, когда я села на край кровати. Простыни из итальянского сатина ещё хранили тепло сна.
На мраморной тумбе — холодной, гладкой, с прожилками, как в музейной галерее — лежал мой планшет. Я взяла его, включила экран и вернулась к материалу.
Термины. Таблицы. Определения.
Первый круг. Второй. Десятый.
Я не просто учу, я зубрю. Пытаюсь держаться на плаву, как будто знания — это спасательный круг. Я всё ещё стараюсь выглядеть уверенной в учебе.
Той, с которой соглашаются.
Хотя внутри всё рассыпается, медленно и тихо, как пыль с потускневшей золотой оправы — незаметно для других, но не для меня.
Я выключаю планшет — экран гаснет, и в комнате снова становится тихо.
Привычным движением начинаю собирать всё, что нужно для учёбы. Складываю тетради, учебники, блокнот, ручки и карандаши в свою кожаную сумку-тоут шоколадного цвета. Всё кладу аккуратно, чтобы ничего не забыть.
Беру телефон и открываю приложение с музыкой, и я тут же запускаю свой любимый плейлист. Он всегда звучит как фон к моей жизни — будто саундтрек к фильму.
Надеваю беспроводные наушники, обтянутые мягкой кожей, — и мгновенно погружаюсь в тёплое, обволакивающее звучание.
Музыка разливается внутри, заполняя пустоты, где прячется тревога.
Мысли о вчерашнем вновь поднимаются со дна сознания, как ил со дна спокойного пруда — тягучие, вязкие, неотвязные.
Элеонора так и не написала. Пустяковый, вроде бы, факт. Но в этом молчании есть что-то большее — пустота, в которой я начинаю слышать собственные сомнения.
Они словно шорохи внутри меня.
Тонкие, почти неслышные.
А потом громкие.
Потом оглушающие.
Добавляется чувство, что я теряю свое второе место в учёбе.
Что мои оценки — та хрупкая вершина, на которой я стояла, — начинает осыпаться.
Мой статус, моя уверенность, моё имя в стенах вуза — всё это незаметно будет отходить, уступая место Надиным улыбкам.
Каждое утро я повторяю себе одну и ту же мантру: вчера больше не существует.
Всё, что было, — осталось там, в другой версии меня.
Подхожу к зеркалу в массивной раме из потёртого золота — его заказывали во Флоренции, у старого мастера, чьи работы выставляются в частных коллекциях. Свет мягко отражается в изогнутом стекле, и я тянусь за крабиком, чтобы убрать волосы.
Но в какой-то момент замираю — взгляд цепляется за собственное отражение.
Синяки под глазами — резкие, будто проведённые углём по белому холсту.
Бледность кожи, тонкая, как папиросная бумага.
Прыщик на подбородке — крошечный, но именно он кажется финальной точкой в этой картине.
Я вздрагиваю.
Раньше такого никогда не было.
Никогда.
Что-то внутри словно трескается от своего нового отображения.
Но я, как всегда, подавляю эти чувства. Прячу панику куда-то глубже.
Выпрямляю спину, ровно дышу.
Я справлюсь.
Замажу.
Уберу.
Заколов волосы, выхожу из спальни и мягко ступаю по ковру из кашемира, ведущему к лестнице. Спускаюсь вниз бесшумно.
— Доброе утро, Николь Дмитриевна! Превосходно выглядите, — звонко произносит девушка с пылесосом последней модели Dyson, поднимаясь мне навстречу по лестнице.
Голос у неё чистый, но с лёгкой дрожью — будто боится сказать лишнее.
Лет восемнадцать, не больше.
Вижу её впервые. Значит, новенькая.
Я бросаю на неё взгляд — не злой, скорее озадаченный.
Превосходно?
Это звучит почти абсурдно. Хочется переспросить: она правда так думает или просто не умеет врать ? Но нет — в её лице та наивная, прозрачная искренность, которую давно вытравило из моего окружения притворство.
Я киваю молча.
Ни тени улыбки.
В наушниках довожу громкость до максимума — пусть заглушит не только её голос, но и всё остальное.
Сегодня я — не та, к кому стоит подходить.
Ни с вопросами.
Ни с любезностями.
Ни с добрым утром.
Прохожу мимо утренней суеты: горничные деловито протирают зеркала в резных рамах, лакированную мебель, крышку еще одного старинного рояля в музыкальной комнате.
Где-то мелькают подносы с постельным бельём, персонал то и дело пересекает коридоры. Официанты в выглаженных жилетах сервируют стол в столовой — кристально чистая посуда, серебряные приборы, свежие цветы в венецианской вазе.
Из-за полуоткрытой двери доносится разговор охраны — обсуждают смены.
В кухне шеф повар вместе со своей командой изучает новый рацион, составленный нутрициологом из Цюриха.
Я захожу и спокойно прошу шефа выделить мне отдельную зону — сегодня я приготовлю блины сама. Он кивает с лёгким удивлением и деликатно отступает в сторону.
Холодильник открывается мягко, с лёгким щелчком. Внутри — идеальный порядок: коробки, стеклянные контейнеры, этикетки с датами. Я беру свежие яйца, молоко A2, миндальную муку, экстракт бурбонской ванили в тёмной бутылочке из Парижа.
Взбиваю тесто — неторопливо, размеренно, точно. Каждое движение будто на автомате. Я не просто пеку блины — я собираю себя. Перемешиваю тревогу с мукой, растворяю беспокойство в капле ванили.
Пока я жарю первую партию блинов, кто-то из персонала заходит почти каждые две минуты. Все предлагают помощь — искреннюю, предусмотрительную.
Я улыбаюсь им — спокойно, чуть снисходительно, как это принято в нашем доме.
И отказываюсь.
Мне нужно сделать это самой.
Ведь это я вчера закрылась в молчании. Это я должна исправить свои ошибки.
Когда блины готовы, я аккуратно убираю остатки теста в холодильник, закрываю крышку контейнера с щелчком и прошу Екатерину Ивановну проследить, чтобы стол был накрыт к завтраку и официанты положили блины моим родителям.
Разворачиваюсь и направляюсь наверх — собираться.
Сегодняшний образ — выдержанная классика: белая юбка-карандаш от Max Mara, жилетка из той же фактуры — элегантный комплект без единой лишней детали.
Волосы уложены в идеальные локоны — работа стайлера.
Макияж — немного плотный, но скрывающий абсолютно все.
На ногах — балетки Chanel, старый фаворит.
В сумке-тоут я проверяю, все ли лежит на месте: планшет, книги, тетради, ручки, наушники AirPods Max, вещи Полины, несколько документов.
Выхожу из комнаты, мягко притворив за собой дверь, и снова направляюсь в кухню. Шеф-повар уже ждёт меня у входа, держит в руке высокий стакан матчи — с легкой пенкой, в тонком стекле, как мама любит. Он молча подаёт его мне, и я киваю в знак благодарности.
С напитком в руках я иду дальше — в наш домашний спортзал. Просторный, полностью оснащённый, с панорамными окнами, которые выходят прямо на озеро.
Мама уже занимается — на реформере, под чёткими указаниями личного тренера. На ней облегающий чёрный костюм от Alo Yoga, фигура — как с обложки журнала.
Светлые волосы собраны в идеальный хвост, но одна тонкая прядь всё-таки выбилась и прилипла к влажному от нагрузки лбу.
— Доброе утро, мама. Здравствуйте, — подхожу к маме и её тренеру. В руках нежно покачивается хрустальный стакан с насыщенной зелёной матчей.
Мама заканчивает упражнение на реформере, плавно садится в бархатное кресло, обрамлённое резьбой из тёмного дерева, и, не спеша, с изящной лёгкостью просит тренера выйти, чтобы мы могли поговорить наедине.
— Доброе утро, ласточка, — её голос мягкий, но уверенный. Она делает глоток матчи и закатывает глаза от удовольствия, — Ты спешишь? У меня осталось всего десять минут, может, успеем вместе насладиться завтраком с видом на утренний сад?
— Не получится, — говорю, слегка касаясь рукой ручки своей сумки из тончайшей кожи, — Через полтора часа начнутся пары. Сегодня хочу сама доехать.
— Ах да, — мама внимательно смотрит на меня, её глаза блестят, словно пытаясь прочесть мои мысли, — Ты ведь вчера весь день была без телефона и машины с водителем. Расскажешь потом, что произошло?
Я киваю, хотя знаю — не расскажу. Она меня любит. Но папу — больше.
— Если будет время. И если не будешь занята написанием очередного шедевра, — улыбаюсь с лёгкой иронией, — Пока.
Не дожидаясь ответа, разворачиваюсь и ухожу, чувствуя под ногами скрип глянцевого паркета.
И снова — лёгкий, но гнетущий камень ложится на сердце. Слишком холодно, слишком отстранённо я себя повела с мамой.
Но что поделать?
Заботиться обо мне ей следовало раньше — когда я действительно нуждалась в поддержке.
Через просторный коридор с хрустальной люстрой, сверкающей всеми гранями, и пол из чёрно-белого мрамора выхожу к нашему паркингу.
Среди ряда безупречных автомобилей взгляд падает на неё — Урус в необычном сером оттенке с мельчайшими блёстками.
Провожу ладонью по её холодной поверхности, с лёгкой улыбкой, будто касаюсь последнего оплота контроля над хаосом.
— Ты можешь поехать на Урусе, Николь, — звучит твёрдый голос отца, и меня пробивает мелкая дрожь.
Поворачиваюсь — он стоит у массивной входной двери, выточенной из дорогого дуба.
Его серый костюм от Tom Ford безупречен, а взгляд — сосредоточенный, властный, ведь он судья Верховного суда, вершитель судеб и закона, который и в доме, и в жизни выносит приговоры без права на апелляцию.
— Но при условии, что Серёжа будет за рулём.
— Спасибо, но я поеду сама. Я уже оправилась после аварии.
Папа делает несколько шагов, приближаясь, и его аура давит, словно вес закона, которым он живёт и дышит.
В его взгляде — тревога, раздражение, жестокий контроль.
— Николь Дмитриевна Полякова, мы волнуемся с твоей мамой. Почему мальчишка отвёз тебя в аэропорт? Почему потом домой? Почему ты была без телефона? Почему преподаватель говорит, что ты чуть не сорвала лекцию?
— Папа, мы с Полиной перепутали телефоны. Такое бывает. Левицкий помог — отвёз меня к нашей одногруппнице, и я забрала свой мобильник. После мы заехали в аэропорт — проводить Элю. Всё, — говорю я, стараясь держаться прямо и не отводить взгляда.
Он молчит.
Смотрит внимательно, долго, почти не моргая. Как будто сканирует. Читает меня, как дело в личном производстве — методично, холодно, точно.
Этот взгляд я знаю с детства. Его режим судьи включается не громко, но ощущается сильнее, чем любой крик.
Именно он всегда заставлял меня чувствовать себя виноватой, даже когда я была права.
Он медленно засовывает руки в карманы брюк.
Ткань — плотная, дорогая, с едва заметным блеском. Безупречная посадка, идеальные стрелки. На запястье — часы с матовым кожаным ремешком.
Всё в нём — сдержанно, элегантно, но безошибочно элитно.
— Что за инцидент с Ратмиром Николаевичем? — наконец спрашивает папа ровным тоном.
Всё. Он включился. Не как отец — как судья. Тот, кто уже понял, что произошло. Осталось только проверить, насколько я лгу.
— Некорректное поведение с моей стороны, — отвечаю я спокойно, выверяя дыхание. — Я извинилась перед преподавателем.
Мои слова звучат ровно, почти отстранённо.
Я тщательно контролирую интонацию. Не могу позволить себе выдать, что тогда, на той паре, думала вовсе не об учебе.
Я думала о Левицком.
О его тату.
О том, как он смотрит.
О его голосе.
Я немного моргаю, чтобы забыть думать о придурке.
Складываю руки, чуть наклоняю голову — будто в ожидании своего вердикта.
Но снаружи — полное спокойствие. Внутри всё сжалось, как перед оглашением приговора. Папа изучает меня ещё несколько секунд.
Тишина гулкая, почти физическая.
— Надеюсь, это больше не повторится, — произносит наконец мой родитель.
Я молча киваю.
— Хорошо, — отец выдыхает через нос. — И ещё. Я не хочу, чтобы этот мальчишка был рядом с тобой. Увижу его снова — нарушу статью 111 УК РФ.
Он говорит это абсолютно спокойно. Даже не повышая голоса.
Но каждое слово — как печать.
Это не шутка.
Я знаю, что папе не нравится Левицкий. Если сочтёт нужным что-нибудь сделать с придурком — доведёт дело до конца.
Он разворачивается и уходит. За ним — мой водитель. Ни единого взгляда. Просто следует, как всегда.
Я стою, чувствуя, как бешено колотится сердце. Сумка в руке дрожит — то ли от веса, то ли от моих пальцев. Я закрываю глаза и начинаю снова дышать по той самой технике, которую показала мама.
Вдруг папа останавливается у выхода, чуть поворачивает голову и бросает через плечо:
— Николь, ты опоздаешь на учёбу. Поторопись. Веди аккуратно и внимательно.
Я замираю.
Словно не сразу понимаю, что это — разрешение. Он позволяет мне сесть за руль. После моей сильной аварии.
Удивление накрывает резко, почти до головокружения.
— Спасибо, папочка, — говорю я чуть тише, чем хотела.
В голосе — детская радость, непрошеная, живая.
И впервые за долгое время я улыбаюсь по-настоящему.
Я подхожу к Urus и кладу руку на руль. Пальцы скользят по коже. Старт. Басовитый рык мотора наполняет пространство, и я ощущаю, как внутри будто что-то переворачивается. Наконец, я могу поехать, куда захочу, не ожидая папиных нотаций.
Дорогие читатели, приветствую вас!
Буду очень признательна, если вы поделитесь со мной своими мыслями: чего, по вашему мнению, не хватает в моих историях?
Какие эмоции, детали или моменты вы хотели бы видеть глубже или ярче?
Ваше мнение действительно важно для меня, и я искренне хочу делать мои романы лучше для вас.
Спасибо, что читаете!