Глава 14
Подъезжаем к аэропорту в полном молчании. В салоне тихо, раздается только ровный шум дождя по лобовому стеклу и мягкое урчание мотора. Слова Левицкого всё ещё пульсируют в голове, как послеударное эхо.
По идее, я должна была почувствовать облегчение: он ничего ко мне не чувствует. Это должно было снять напряжение, развеять иллюзии, что он ненавидит меня.
Но вместо этого — пустота. И лёгкий, почти физический укол. Как будто он задел что-то внутри, вывернул наизнанку.
Самооценку?
Гордость?
Возможно.
Я злюсь.
На него — за тупое мнение.
На себя — за то, что позволила этим словам задеть меня.
Мне должно быть всё равно.
Но невозможно просто выключить свои чувства и стать снова будто лучшей версией себя. Иногда саморазрушение — единственный способ понять: пора что-то ломать, переделывать, а потом понемногу выстраивать себя заново. По мелким кусочкам. Главное не уйти с головой в бездну.
LaFerrari плавно притормаживает, Левицкий паркуется, сдавая назад. Одним быстрым движением — отстёгивает ремень, выходит и открывает мне дверь, будто по привычке. Он делает это не глядя — и от этого всё кажется ещё более обычнымм за этот день.
Словно в этом нет ни намёка на заботу.
Просто — обязанность.
На улице мелкая морось, город будто дышит мокрым воздухом. Освещение дорогое — ровные прожекторы, стеклянные фасады переливаются отражениями огней.
Я молча выхожу и направляюсь к багажнику — хочу сама забрать пакеты с одеждой. Но он уже перекрывает путь. Встает прямо передо мной.
— Что ты делаешь? — устало спрашиваю, поднимая на него глаза. Придурок всё же выше меня почти на двадцать сантиметров — и этим бессовестно пользуется.
— Для чего ты забираешь пакеты? — спокойно, почти насмешливо отвечает Левицкий. — Я же всё равно повезу тебя домой.
— Ты что, сегодня мой личный водитель? — усмехаюсь, но мой взгляд колючий. — А если я вдруг решу не ехать домой, а, скажем, захочу в стриптиз-бар — тоже повезёшь?
Он не моргает. Лишь чуть наклоняет голову, с тем самым снисходительным выражением.
— Чихуашка, у тебя завтра коллоквиум по предпринимательскому праву. Плюс арбитражный процесс — двадцать восемь терминов выучить по нему. Думаешь, после просмотра на голых мужиков ты всё это успеешь?
Ублюдок знает, как я отношусь к учёбе.
Знает и бьёт точно, больно.
— Волнуешься за мою успеваемость? — поднимаю бровь, сжимая губы.
Он хочет что-то ответить, но его телефон начинает вибрировать.
Левицкий отвечает на звонок.
— Да. Мы уже здесь. Где вы? Сектор Б. Хорошо. Скоро будем. До связи.
Он опускает телефон и смотрит на меня:
— Пойдём, чихуашка. Твоя подруга уже волнуется, где ты.
И тут я вспоминаю.
Эля.
Чёрт.
Вся эта словесная дуэль с Левицким — и я забыла, ради чего вообще сюда приехала.
— Пойдём, скорее, — говорю резко, почти на бегу направляясь к входу.
Всё вокруг сияет — стеклянный фасад аэропорта бликует под архитектурной подсветкой, пол под ногами сверкает, будто начищенный до зеркала. Элитная зона вылета, отдельный сектор. Всё оформлено под частный вылет: охрана, помощники, персонал, тишина. Такую привилегию могли позволить себе немногие.
— Никки! — я едва не падаю в объятия своей лучшей подруги. Эля бросается ко мне, её голос дрожит. — Я думала, ты не приедешь!
— Прости. День был безумный, — шепчу, прижимая её крепко, будто от этого станет легче её отпускать.
— Сейчас ты рядом. Это главное, — выдыхает она, и в карих глазах сразу появляются слёзы.
— Только не начинай, Эля, — вмешивается Мира, стараясь держать лицо.
Сестра моей лучшей подруги стоит немного в стороне, но я махом подзываю её к нам. Она закатывает глаза, но всё же подходит.
Обнимаемся втроём — крепко, по-настоящему.
— Что здесь происходит? — раздаётся сзади раздражённый голос Кирилла.
— Ничего, о чем тебе стоит волноваться, — бросаю я, даже не поворачиваясь.
Мы отступаем друг от друга, смеёмся сквозь слёзы. Как будто видим друг друга в последний раз.
Парень моей лучшей подруги появляется в поле зрения в своём обычном расслабленном стиле, как будто всё происходящее его не касается. На нём идеально сидящий тёмно-синий бомбер из плотного кашемира, белая футболка и серые брюки с лёгкой посадкой.
Он приобнимает Элю за поясницу, притягивает к себе. Руки у него уверенные, жест немного ленивый — но в нём читается собственничество.
Левицкий стоит рядом со мной, всё тот же — молчание и взгляд исподлобья. Он кивает, когда Кирилл представляет моих подруг, но ничего не говорит. Просто сжимает губы — и скулы становятся резко очерченными.
Ему не нравится здесь находиться, но все же выполняет долг.
Я подхожу к Элеоноре, разглядываю её. Она уже не плачет, но глаза всё ещё блестят. На подруге — белоснежные клёш-джинсы с низкой посадкой и шёлковая кружевная майка в бельевом стиле.
Мира будто специально подчёркивает равнодушие к внешнему миру: серые мужские спортивные шорты oversize и такая же футболка, чуть спущенная с плеча. Нарочито небрежная, почти дерзкая, но при этом — всё на ней свежее, чистое и подобрано с тем же чувством, что и у модели с обложки скандинавского глянца.
Её невозмутимость — броня, под которой прячется волнение за сестру.
Я подхожу к Эле. Она старается держаться, но всё равно выглядит печальной. Пальцы поправляют выбившийся локон, взгляд на меня — долгий, внимательный.
— Ты будешь мне звонить? — тихо спрашиваю.
— Конечно, — шепчет подруга, которая мне почти как сестра, — И писать.
Я смахиваю непрошенную слезу.
— Я буду ждать.
Мира почти на автомате — спокойно, без лишнего театра — говорит парням отойти. Не командным тоном, но так, что спорить никто не решается. Она делает шаг в сторону, давая нам с Элей пространство. Кирилл и Левицкий удаляются чуть дальше, оставаясь в пределах видимости. Я не смотрю на них.
Сейчас мне всё равно.
Я не стыжусь своих эмоций. Не прячусь, не пытаюсь спрятать лицо или сделать вид, что мне всё равно. Пусть выгляжу жалко — мне плевать. Плевать на всё, кроме одной вещи: мы с Элей никогда не расставались так надолго.
Максимум — ссора на пару дней.
Но не год.
Не целый год.
Сейчас передо мной стоит не просто подруга. Элеонора - мне почти как сестра, которую я никогда не имела по крови, но всегда ощущала её сердцем. Именно она знала меня как никто другой. Когда в детстве кто-то шептал за спиной, что я странная, — она смотрела на меня и говорила: "Плевать, забудь их".
И я верила ей.
Мама всегда говорила, что Эля слишком умная для своего возраста. Но для меня она была спасательным плотом. Когда мне было плохо — просто сидела молча, держала за руку, и этого хватало.
Без лишних слов.
Без объяснений.
Лучшая подруга всегда чувствовала, когда мне тяжело, когда я на грани.
А теперь...
Я теряю её.
Нет — я уже начала терять. С того самого момента, как она влюбилась в Акимова. И это знание — как ледяной ком в груди.
Мне просто плохо.
По-настоящему.
Эля обнимает меня — резко, по-настоящему, с той самой силой, которая рвёт изнутри. И шепчет мне на ухо, почти не дыша:
— Николь, я тебя очень люблю. И... я хочу тебя попросить кое о чём.
Я молча киваю, подбородком задеваю её плечо.
— Говори.
— Присмотри за Кириллом. Мы решили попробовать открытые отношения, — она делает паузу, будто проверяет, как я на это отреагирую, но я молчу, — Я знаю, ты не переносишь ни его, ни Левицкого. Но... если можешь... пусть все думают, что он занят. Что он не свободен.
Я плотно поджимаю губы.
— Кем? Тобой?
— Нет. Тобой. Но тайно. Чтобы он не знал.
Я отстраняюсь немного. Смотрю ей в карие глаза, почти черные. Они почти беззащитные — редкость для Элеоноры, которая всегда держит лицо.
Слова рвутся наружу — возмущение, обида, протест. Но я глотаю их. Просто дышу, долго, ровно.
— Ладно.
— Спасибо... спасибо тебе огромное. Проси, что хочешь.
Я моргаю. Горло першит от сдержанных слёз.
— Обещай, что не забудешь меня. И не заведёшь новых подруг.
Эля мягко улыбается.
Протягивает мизинец.
Мы сцепляем пальцы, как в детстве, как будто можно так — скрепить всё, что внутри, обетом.
Возвращаются Мира, Кирилл и Левицкий. Акимов без особой нежности, но с каким-то своим внутренним теплом, целует Элю в висок. Мира, сдерживая эмоции, крепко прижимает сестру к себе, быстро, почти по-мужски. Потом делает шаг назад, будто боится, что снова потянется.
Мы стоим вчетвером. Я рядом с Левицким. Он, как обычно, молчит.
Элеонора уходит.
Не оборачивается.
Двигается уверенно, с прямой спиной, чуть виляя бёдрами — как всегда.
Как будто сейчас всё в порядке.
Как будто всё под контролем.
Но я знаю — знаю точно, — что внутри у неё творится то же самое, что и у меня.
Пустота.
Тонкая, болезненная тишина внутри.
Сдержанная боль и страх перемен.
Я прощаюсь с Мирой.
Подруга спокойно сообщает, что её заберёт Кирилл — буднично, отстранённо, будто это просто обычная формальность. В голосе Миры нет ни малейшего волнения. Ни тени тревоги, ни намёка на то, что только что в самолёте улетела её старшая сестра — Элеонора.
Та самая Элеонора, без которой мне теперь, кажется, нечем дышать.
Подруга стоит рядом и будто ничего не произошло. Словно ей всё равно, что мы обе остались без неё.
Она привыкла быть без Элеоноры.
Это видно.
Видно, как легко ей даётся эта разлука — она ведь тоже учится за границей, давно научилась справляться одна.
Я чувствую, как подкашиваются колени, как внутри всё сжимается от боли. Но снаружи — только вежливый кивок. Натянутая, дрожащая в уголках губ улыбка, которую я приклеила к лицу, чтобы никто не заметил, как мне страшно.
Мира даже не смотрит на меня — её взгляд уже где-то там, впереди, в её холодном, идеально выстроенном мире, где всё под контролем.
Мы с Левицким молча поворачиваемся и идём к выходу из аэропорта. Никто ничего не говорит — и эта тишина не напрягает, но звучит внутри как-то глухо.
Кеды Полины, которые на мне сейчас, шаркают по отполированному мрамору, и каждый шаг будто отзывается эхом.
Всё изменилось, хоть снаружи всё по-прежнему.
Я достаю телефон. Пальцы слегка дрожат, ладони — как будто немного онемевшие. Пишу коротко: «Скоро буду дома.» Отправляю в семейный чат, потом Сергею Павловичу. Я знаю, они ждут и волнуются, знаю, что обязательно спросят, как я доехала, как прошла последняя встреча с Элеонорой, как мое настроение.
Но я не хочу сейчас ничего объяснять.
Никому.
Просто... нет сил. Не хочется проговаривать вслух, что мне плохо.
Очень плохо.
Что я снова возвращаюсь к тому, что было до моего идеального мира.
Через несколько минут мы садимся в его машину. Чёрный, дорогой, обтекаемый Laferrari с идеально отполированной поверхностью, в которой отражаются уличные огни. Я называю свой адрес. Он кивает, не глядя на меня, и мягко нажимает на газ. Машина будто плывёт по дороге, отрывая нас от реальности.
Мы молчим.
Внутри — тревожная, гнетущая тишина, и она должна давить на уши сильнее, чем любое слово, но я хочу сейчас тишины. Я чувствую, как изнутри всё сжимается.
Словно что-то важное, почти сакральное, ускользает от меня — а я даже не в силах это остановить.
Как вода сквозь пальцы.
Левицкий сворачивает налево, и мы выезжаем на почти пустую трассу. Асфальт ещё блестит после дождя. С неба сочится остаточный свет — скоро совсем стемнеет. Москву затягивает вечер, как одеялом из холодного стекла и бетона.
Я прикрываю глаза.
Хочется кричать.
Или разреветься.
Или просто исчезнуть, слиться с кожаным сиденьем этой чертовски дорогой машины и больше не чувствовать ничего.
Но вместо этого я дышу.
Как учила мама — глубоко, осознанно, медленно.
Вдох.
Выдох.
Снова.
И правда — чуть отпускает.
Поворачиваю голову — совсем немного, как бы случайно.
Левицкий сосредоточен. Он весь — в вождении.
Тёмные глаза напряжены, челюсть поджата. Такое ощущение, что он даже не здесь, а где-то тоже внутри своего механизма — просто ведёт, просто едет.
Ни слова, ни взгляда.
И, может быть, это даже к лучшему.
Стоит снова привыкнуть к его равнодушию.
И не терзать себя мыслями, что он мой противник.
Он никто.
Я отворачиваюсь к окну. Каждый из нас — в своём замкнутом мирке, а между нами только гул мотора и мягкие щелчки поворотников.
Через некоторое время мы подъезжаем к моему посёлку.
Всё здесь — до боли идеально.
Газоны выстрижены под миллиметр, будто по лазерной разметке. Деревья ровные, симметричные, как в архитектурной визуализации. Фасады домов — глянцевые, с подсветкой по периметру, каждый особняк как экспонат — строгий, безупречный, дорогой до абсурда.
Новороченные камеры следят за каждым углом, у ворот — круглосуточная охрана, прошедшая спецподготовку. А сами ворота — кованные, массивные, в стиле декоративного средневековья, с гербами и декоративными наконечниками — не столько для защиты, сколько для статуса.
Laferrari мягко подруливает к шлагбауму.
Охранник узнаёт меня сразу. Он выходит навстречу, вежливо здоровается, желает приятного вечернего времяпровождения — стандартная фраза, выученная до автоматизма, но произнесённая с живым выражением лица.
Я благодарю его и натягиваю вежливую, милую улыбку — не потому что хочется, а потому что хотя бы на секунду хочется переключиться с медленного саморазрушения на привычную внешнюю доброжелательность.
Мужчина - охранник нажимает кнопку и шлагбаум плавно поднимается.
Мы въезжаем внутрь. По идеально выложенному асфальту, мимо особняков — каждый из которых как мини-дворец.
Беспощадно красиво.
Мы подъезжаем к кованым воротам — тем самым, которые папа выбирал почти год, перебирая варианты с дизайнером, споря, сравнивая, заказывая образцы.
Ворота обошлись в небольшое состояние, но стоили каждого рубля: тяжёлые, изящные, с вручную выкованными элементами, они больше похожи на музейный экспонат, чем на часть охраны.
— Спасибо, что выручил меня, — говорю наконец, сжимая в руках телефон, будто он может хоть как-то стабилизировать моё состояние. Пальцы белеют, голос звучит чуть хрипло. — И я бы хотела, чтобы никто не знал, что ты сегодня был моим водителем.
Я пытаюсь улыбнуться.
Одной из своих фирменных — той, которую использую, когда хочу, чтобы человек пал к моим ногам и делал то, что нужно мне.
Улыбка уверенная, почти ангельская.
Но за ней — контроль.
Расчёт.
Левицкий поворачивает голову медленно. Его волосы, чуть вьющиеся, сдвигаются на лоб, но он не торопится их поправить. Смотрит прямо, не отводя взгляда. Его тёмные глаза — цепкие, внимательные, будто просвечивают насквозь.
В этом взгляде нет наивности. Парень не ведётся. Он будто читает меня.
И от этого становится только тише. Напряженнее.
— Я не подаюсь на чары, чихуашка, — произносит он, и в его голосе — смесь насмешки и усталости. — Я не ведусь на манипуляции людей.
Я смеюсь.
Внезапно и звонко.
Почти неприлично для этого молчаливого вечера. Прикрываю рот рукой, будто это поможет удержать то, что давно уже рвётся наружу.
— В нашем мире невозможно существовать без манипуляций, — произношу я спокойно, с лёгкой, почти насмешливой улыбкой, оставшейся от недавнего смеха, — Мы - социальные существа. Мы постоянно подстраиваемся, приспосабливаемся под друг друга, играем роли, даже когда думаем, что искренни на самом деле. Свобода - иллюзия. Мы живём в системе, где правила устанавливаются сильнейшими, и почти всегда найдётся тот, кто будет стоять выше. И, осознанно или нет, мы все подчиняемся.
Его тёмные глаза на мгновение вспыхивают.
Что это — интерес?
Раздражение?
Или что-то совсем иное — неразрешимое, неуловимое.
Потом — холодная пустота.
Как будто внутри вспыхнула спичка... и тут же погасла, не оставив ни света, ни жара.
— Хорошо, чихуашка, — бросает он, отводя тяжёлый, проницательный, взгляд, как будто с усилием. — Никто не узнает, что я был твоей феей-крёстной.
Мы подъезжаем к моим воротам.
Автоматически — как всё здесь — они открываются.
Машина останавливается мягко, почти бесшумно. Я отстёгиваю ремень, выхожу на воздух. Левицкий следом за мной выходит, не торопясь, и достаёт мои пакеты с высушенными вещами и туфлями. Протягивает их мне.
Наши пальцы почти касаются.
Но я оказываюсь быстрее — мои пальцы первыми хватают пакеты. Чужие руки отскакивают, но отвращение уже подступает ко мне.
Я ненавижу прикасаться к людям, особенно к незнакомым. И ненавижу, когда трогают меня — даже случайно, даже без злого умысла.
Кожа будто вспоминает каждое чужое касание, и внутри все сжимается. Сейчас, когда я об этом думаю, становится немного легче. Совсем чуть-чуть. Как будто я возвращаю себе прежний контроль.
— Спасибо. Доброго вечера, — произношу спокойно, почти отстранённо. Голос будто не мой — чужой, выученный, идеальный. Слова правильные, интонация правильная.
Я отворачиваюсь и иду прочь, не позволяя себе обернуться, даже краем глаза. Если посмотреть назад — треснет моя маска. Если задержаться там, где больно, — развалюсь прямо посреди улицы.
— Доброго, чихуашка, — доносится в спину.
Слышу, как в фразе прячется яд.
Моё сердце замирает на долю секунды. Ступни на миг врастут в асфальт. Вдох застревает где-то в груди — не глубокий, не полный. Как будто воздух тоже отравлен.
Но я не останавливаюсь и направляюсь дальше.
Я сжимаю пакеты сильнее. Пальцы побелели от напряжения, но я не отпускаю. Пластик впивается в ладони, и я надеюсь, что он оставит след.
Подхожу к калитке. Холодное стекло панели загорается мягким синим светом, сканер считывает моё лицо, и почти сразу раздаётся щелчок — замок разблокирован. Калитка отворяется, впуская меня внутрь.
Как только оказываюсь за пределами улицы, всё напряжение выходит наружу.
Тихий шелест воды доносится с фонтана, дорожки блестят от недавней уборки, аллея освещена ровно настолько, чтобы казаться уютной, но не пустой.
Всё выглядит идеально, как и должно быть.
Я прохожу мимо фонтана, чувствуя, как прохладные капли воды слегка касается кожи. Поднимаюсь по широким мраморным ступеням к входу.
Один из охранников, Володя, который стоит возле фонтана, поднимает взгляд, кивает мне первым и неожиданно подходит, чтобы открыть дверь. Это не его обязанность, но иногда они ухаживают за нами.
— Спасибо, — тихо говорю, не глядя в глаза.
Он не отвечает. Просто кивает и снова отходит на пост.
Я вхожу внутрь.
В доме прохладно, пахнет чем-то нейтральным — возможно, свежевымытыми полами или новой партией ароматизаторов. Из холла выходит дворецкий — безукоризненный, как всегда. Он берёт у меня пакеты с туфлями и вещами, даже не спрашивая, и тут же передаёт их подошедшей горничной. Они действуют слаженно, быстро.
Я стараюсь улыбнуться. Челюсть будто деревянная, мышцы лица подчиняются с трудом. Но они улыбаются в ответ — вежливо, не навязчиво.
Значит, я справилась.
По крайней мере, внешне.
Поднимаюсь к себе в комнату, не встречая никого на своём пути.
Дома тихо, свет приглушённый, коридоры пустые.
Родители на каком-то мероприятии — я помню, мама говорила, что это не надолго. Они вернутся скоро. Папа обещал вручить мне подарок, как только приедут. Он даже просил подождать.
Прислуга где-то внизу, на первом этаже. Что-то двигают, закрывают шкафчики, моют бокалы. Заняты своими делами.
И я этому впервые рада.
Я вхожу в свою спальню, закрываю за собой дверь и почти сразу кидаю свою новую сумку на пол. Глухой звук удара, как будто что-то внутри надломилось вместе с ней.
Телефон, по которому я убивалась целый день, вываливается, скользит по полу, останавливаясь где-то у стены. Я даже не смотрю в ту сторону.
Мне всё равно.
Срываю одежду так, словно она жжёт кожу. Резко, на грани паники. Бросаю всё на пол.
Захожу в ванную, закрываю за собой дверь на замок, дёргаю за ручку чуть сильнее, чем нужно — чтобы быть уверенной, что никто не войдёт. Не хочу, чтобы мне кто-то мешал.
Включаю душ. Ледяная вода с глухим шумом ударяет по кафелю. Не проверяю температуру — мне всё равно.
Опускаюсь на холодный пол, даже не пытаясь смягчить cвое падение.
И начинаю плакать.
Громко. Рвано. Почти с криком.
Так, чтобы наконец-то вытащить наружу всё, что гнило внутри весь день.
Каждый вдох как рывок, каждый звук — как будто меня выворачивает изнутри.
Я сжимаюсь, обхватываю руками колени, утыкаюсь в них лицом.
Я просто сижу на мокром кафеле, под ледяной водой, и плачу.