Глава 13
Вторая и третья пары прошли на удивление спокойно.
Без эксцессов. Без сцен. Без проблем.
Я делала то, что умею лучше всего — училась.
Концентрировалась так, будто от этого зависела не только моя академическая успеваемость, но и все-таки моя репутация отличницы, и весь хрупкий порядок, который я выстраивала годами.
Я слушала преподавателей так, как будто впитывала воздух.
Механически, но уверенно, я заполняла страницы ручкой: заголовки, схемы, статьи законов. Выделяла маркером, подчёркивала нужное. Делала заметки на полях. Всё выглядело педантично, почти одержимо, но мне было всё равно.
Это был мой способ вернуть себе контроль.
Я никого не видела, не слышала, не чувствовала. Только ручка, бумага, голос преподавателя.
Сегодняшний провал — тот, что случился на первой паре, когда я позволила себе показаться взбалмошнойй перед всеми — всё ещё отравлял воздух.
Но я не собиралась его пережёвывать. Не собиралась оплакивать.
Я убрала в самый дальний угол своего сознания. У меня была цель стать лучшей — и я не позволю себе быть последней. Даже после того, как треснул мой образ, к которому я следовала так хорошо.
Я чувствовала на себе взгляды, когда шла по коридорам, поднималась в лифтах..
Эти взгляды скользили по мне — жгучие, с любопытством, с осуждением, с интересом. Кто-то, наверное, радовался моему оступлению. Кто-то ждал повторения. А кто-то — просто наблюдал, не решаясь вмешаться.
Но на парах мои одногруппники занимались своими делами, одни тупили в телефон, другие переговаривались шёпотом — и, к счастью, Левицкий, сидевший на первой парте, как прилежный ученик, не смотрел в мою сторону.
Он просто учился, как и я.
Что-то писал, что-то чертил в планшете, что-то говорил Лёве.
Его тень оставила меня в покое, и это было единственным облегчением за день.
Когда преподаватель наконец сказал, что мы можем быть свободны, я не встала сразу. Дождалась, пока толпа студентов выйдет из аудитории, пока все исчезнут за дверью, и только тогда медленно подошла к Яковлеву.
Он сидел на краю первого ряда, аккуратно складывая свои учебники в спортивный рюкзак. Холодное, отстранённое выражение лица, как будто он уже давно живёт не здесь, а в другом, более рациональном измерении.
— Привет, — громко сказала я, остановившись рядом.
Антон медленно поднял на меня взгляд. Глаза — тёмные, внимательные. И на долю секунды мне показалось, что в них есть что-то похожие от Левицкого. Только без этой вечной усмешки, без яда.
Эти глаза не резали — они оценивали.
— Я думаю, — продолжила я, уверенно скрестив руки на груди, — Что с темой нашего проекта можно не спешить.Через недели три и определимся.
Антон поправил очки, разглядывая меня будто впервые. Он молчал. Долго. Потом с обычной интонацией бросил:
— Я начну раньше. А ты как хочешь.
И с этими словами — без намёка на эмоцию — встал и пошёл к выходу.
Я сделала шаг за ним:
— Мы работаем вместе, Антон.
Он даже не обернулся:
— И что?
Я замерла, остолбенев. Никто и никогда так со мной не разговаривал, кроме Левицкого. Все обожали и почитали меня, но видимо сегодня все рушилось к чертям.
Он уже дошёл до двери, когда я почти бросилась за ним:
— Слушай! — резко отвечаю парню и встаю прямо перед ним, преграждая путь. — Я понимаю, что виновата. У тебя есть свои заботы — работа, семинары, репетиторства... А я просто как груз с рефератом и презентацией. Но, поверь, мне не все равно. Я правда не хочу провалиться. Одного позора мне и так хватило.
Отличник прищурился, словно сомневался в услышанном. Словно не ожидал, что за внешней обёрткой может быть человек, который трудится изо всех сил. Многие ведь и правда думают, что мне оценки ставят за мою внешность, за фамилию, за сумку от Bottega Veneta, которую я ставлю под парту.
Но никто не видит, как я учу ночами, пока остальные гуляют. Или как трясутся пальцы перед выступлением или конкурсами.
Или как я ненавижу проигрывать.
Даже самой себе.
— Ладно, — наконец говорит он, всё так же ровно. — Через неделю. В пятницу. Четырнадцать ноль-ноль. Библиотека. Если не придёшь — я сам выберу тему.
Он обходит меня и выходит.
— Я приду, — выдыхаю в спину.
И вдруг понимаю, что улыбаюсь.
Настояще. Удивлённо. Почти с благодарностью.
Я подхожу к своей парте и механически тянусь к сумке. Пальцы — как по команде — отстёгивают замок, копаются внутри среди ручек, блесков для губ, аккуратно сложенной тетради и пудреницы от Dior.
Но телефона нет.
Я замираю.
Внутри начинает медленно нарастать тревога — не паника, а именно тревога. Она ощущается в желудке, как холодная вода.
Я порывисто отодвигаю внутренний кармашек, даже не заботясь о том, как это выглядит со стороны.
Пусто.
Прокручиваю в голове: я точно клала его в сумку утром.
Не могла забыть.
Не могла потерять.
И тут — в поле зрения — всплывает знакомый силуэт на соседней парте. Серебристый айфон с меховым брелком в форме чихуахуа — маленькая пушистая мордочка, ушки врозь, милый нос-кнопка.
Такой же, как у меня.
Точно.
Полина.
Мы уже однажды перепутали телефоны — и тогда, и сейчас всё из-за этих дурацки милых чехлов. У нас они одинаковые. Я и она обожаем эту породу, потому что у нее уже есть собака данной породы, а мне обещали подарить родители животное на день рождение.
Я машинально хватаю айфон со стола и свою сумку. Полина точно снова забрала мой. Брелок её, но на экране другая заставка.
Разворачиваюсь и не раздумывая, бегу в коридор. Каблуки стучат по полу, волосы вырываются из пучка, а в голове только одна мысль — успеть.
Сердце бьётся быстрее, чем нужно — может, от раздражения, может, от страха, что не успею.
Выбегаю на улицу.
Прохладный воздух Москвы обрушивается на лицо, в ноздри ударяет смесь бензина, и чьих-то духов.
На парковке уже шумно — моторы урчат, кто-то включает музыку, кто-то курит, притулившись к заднему крылу авто.
Я окидываю взглядом двор и замечаю знакомый силуэт.
Блондинистая голова Полины мелькает в проёме водительской двери её нового Range Rover Sport.
Бледно-голубой, словно облако в пасмурном небе. Машина ещё не заведена.
— Полина! — кричу я, поднимая руку. — Полина! Это твой телефон!
Она не оборачивается. Закрывает дверь, и через пару секунд машина плавно отъезжает от тротуара, уверенно и тихо. Одногруппница просто не услышала и уехала с моим телефоном.
Я остаюсь на месте, с чужим айфоном в руках, который я даже разблокировать не могу.
Ветер усиливается. Волосы развеваются, прилипают к лицу. Щёки начинает пощипывать — не от холода даже, скорее от злости.
На себя.
На ситуацию.
На весь этот день.
В груди сжимается воздух. Нехватка контроля — вот что по-настоящему пугает. Не то, что я не могу вызвать такси. Не то, что я не могу даже просто написать кому-то сообщение. А то, что я — беспомощна.
Впервые.
Я не привыкла просить помощи. Мне всегда казалось, что это слабость.
А я должна быть сильной.
Я же Николь Полякова.
Та, которая держит лицо, даже когда всё внутри рушится.
Проходит минута. Потом ещё другая.
Пятнадцать минут я стою, как статуя — выдохшаяся, отрезанная от мира.
Одна.
На просторной университетской парковке, где уже почти никого не осталось. Только машины преподавателей в дальнем ряду и ещё одинокий велосипед, привязанный к ограде.
И вот — шаги.
Лёгкие, расслабленные, но с той самой ленивой уверенностью, от которой сразу хочется закатить глаза.
Именно в этот момент за спиной раздаётся:
— Что случилось, чихуашка? Забыла, где припарковала свою карету? — голос хищно-притягательный, как запах мужского парфюма, от которого хочется убежать, но не можешь — нравится.
Я медленно поворачиваюсь.
Придурок стоит в своей обычной безупречности: расстёгнутый тёмный пиджак сидит на нём так, будто был сшит по индивидуальному заказу. Темные кучерявые волосы чуть растрепаны ветром, но, как назло, выглядят ещё эффектнее. Что аж хочется дернуть за кудри и вырвать их с корнем.
Я не отвечаю сразу. Стою неподвижно, стискивая в ладони чужой, проклятый айфон. Слышу, как бьётся моё собственное сердце.
— Очень смешно, — говорю резко, сдавленно, стараясь убрать дрожь из голоса. — Ничего не случилось.
— Хочешь, подвезу? — спокойно бросает Левицкий, скользя по мне взглядом с бесстыдным спокойствием, делая шаг ближе ко мне, — Скоро пойдет дождь, вдруг промокнешь, пока будешь ждать своего водителя. Заболеешь и не сможешь носить свои знаменитные топики с открытым пупком.
Я резко вскидываю голову.
Лицо заливает жар — не просто от слов, а от того, как он их произносит. Мягко, с фальшивой заботой, но в каждом звуке — язвительность. Он смеётся надо мной, играет со мной. Как будто знает мои слабые места. Знает, где кольнуть, чтобы было больно.
И самое обидное — у него это получается.
Щёки пылают. Я чувствую, как дрожат пальцы. Не от холода. От ярости, унижения... и чего-то ещё, от чего самой хочется отвернуться. Как будто я снова позволяю мужчине выбивать почву из-под ног.
— Себя отвези.
Придурок поворачивается, лениво, будто у него нет в мире ни одной срочной задачи, и идёт к своему чёрному LaFerrari. Его шаги уверенные, даже слишком — как у человека, который привык к вниманию.
К победам.
К тому, что всё, чего он хочет, само приходит в его руки.
Он облокачивается о капот и внимательно смотрит на меня. Глаза прищурены, как у хищника, выжидающего свою жертву.
Или, что хуже, как у человека, который знает: ты всё равно сядешь к нему в машину.
—Так что, поедешь или нет?
Я сжимаю челюсть.
Глаза бегло скользят по площадке — почти пусто. Несколько студентов уже скрылись в корпусе, парочка машин уезжает, кто-то спешно раскрывает зонт. Хочу отвернуться, поднять подбородок, вернуться в здание и сохранить лицо.
Но именно в этот момент капля дождя падает на мою руку. Ещё одна — на плечо. Потом на голову.
Вот чёрт.
Дождь усиливается с быстрой скоростью, и я понимаю, что Сергей Павлович сто процентов задержится, ведь начнутся десяти-балльные пробки.
А мне нужно в аэропорт, забрать свой телефон.
Была не была.
Я быстро оборачиваюсь, свидетелей нет.
Шаг.
Ещё один.
Уже почти бегу — аккуратно, стараясь не поскользнуться.
Осматриваюсь.
Никто, кажется, не смотрит. Слава Богу.
Левицкий всё еще стоит.
Под дождём.
Капли стекают по его волосам, впиваются в пиджак, но ему, похоже, всё равно.
Он улыбается.
Нагло.
Уверенно.
Как будто счёт теперь стал 1:2 — и в его пользу.
Я поджимаю губы.
Ненавижу, что он чувствует себя победителем.
Ненавижу, что он прав.
Ненавижу, что сейчас я беспомощная.
Левицкий без слов открывает мне дверь — широким, плавным движением, будто он всегда так делает.
Машина блестит даже под дождём, словно она из глянцевой рекламной кампании: черный LaFerrari с кожаным салоном, пахнущий кожей, скоростью.
Я быстро залезаю внутрь, стараясь не смотреть ему в глаза, не дышать слишком глубоко. Дверь мягко захлопывается, отрезая меня от дождя, но не от напряжения.
Парень обходит спорткар, не торопясь. Кажется, он наслаждается каждой секундой.
Садится на водительское, ловко, уверенно, как человек, привыкший управлять не только автомобилями, но и ситуациями. Влажные волосы уже прилипают к его лбу, но его это не волнует.
Левицкий откидывает назад голову, включив зажигание, и звук двигателя пронзает тишину — низкий, хищный рык, от которого по коже пробегает мурашками.
— Пристегнись, чихуашка, — говорит одногруппник, не глядя на меня, но я чувствую эту ухмылку.
Я щёлкаю ремнём, не отвечая придурку. Ладони лежат на коленях. Сердце стучит быстрее, чем нужно — раздражающе сильно.
— Ты можешь одолжить мне свой телефон? — тихо, почти рассеянно спрашиваю, скользнув взглядом по стеклу машины.
— Зачем? — Левицкий бросает на меня взгляд исподлобья, чуть приподнимает бровь и кривит губы в театральной гримасе удивления.
Я закатываю глаза. Всё во мне напряжено — от скул до кончиков пальцев. Терпение почти закончилось, но голос держу ровным:
— Чтобы позвонить Полине на мой номер и вернуть свой телефон, тупица, — делаю паузу. Потом резко оборачиваюсь к нему, — И вообще куда ты везёшь меня? В лес? Хочешь изнасиловать и убить?
Парень хмыкает, его взгляд скользит по дороге.
Мы подъезжаем к перекрёстку, на светофоре загорается красный. Внезапно всё вокруг словно замирает. Капли дождя звучно барабанят по крыше, дворники мерно скребут по лобовому стеклу. Весь город словно растворился в струях воды.
Левицкий поворачивается ко мне. Его лицо — холодно-совершенное, слишком красивое, чтобы вызывать доверие. Он улыбается — той самой улыбкой, которая действует на девушек, как наивысшая форма гипноза.
Очаровательная.
Уверенная.
Опасная.
Но я — не из тех, кто теряет голову.
Парень достаёт свой чёрный iPhone — новый, дорогой. Без чехла. Протягивает мне его, держа между пальцами.
— Пароль: девять‑три‑шесть‑шесть‑три‑девять.
Я прищуриваюсь, принимая телефон, и усмехаюсь:
— Не боишься, что я солью в сеть твою голую фотку или переведу всё деньги с твоего счёта на мой?
Левицкий смеётся громко, от души, как будто я только что рассказала анекдот про страусов и уток.
— Чихуашка, ты не умеешь шутить, — бросает он, качая головой.
Я молча отворачиваюсь, и пальцы сами находят иконку «Контакты». Начинаю вводить: Николь Полякова.
Пусто.
Нет такого имени.
— Как ты меня записал? — спрашиваю, глядя на экран, как на предательство.
— Чихуашкой, — спокойно отвечает он, поворачивая руль одной рукой.
Laferrari мягко трогается и вливается в поток. Шины шипят по мокрому асфальту. Внутри чувствуется электрическое напряжение между нами.
Я смотрю на него — на идеальные скулы, густые брови, губы, чуть приоткрытые в лёгкой усмешке. Но ни капли восхищения.
Только злость.
Теперь скажите, каким вообще авторитетом я могу обладать?
Если все — абсолютно все — уже знают, что для Левицкого я просто маленькая, гавкающая собака. Он выставил меня на посмешище, унизил при всех — так легко, будто это ничего не значит.
Я наивно верила, что это просто шутка, что одногруппник прикалывается, смеется, как обычно.
Но нет.
Он действительно так думает.
Парень на самом деле считает меня не человеком, а собакой.
И самое мерзкое — остальные приняли эту его версию без вопросов.
Ведь он — Левицкий.
Король.
А если король сказал, что ты — никто, значит, так и есть. Остальным остаётся только кивать и подчиняться.
Придурок поворачивает голову — и наши взгляды встречаются. Мои глаза — как лезвия. Его — тёмные, вязкие, слишком спокойные. Левицкий улыбается, как будто знал, что этот момент наступит.
Машина ускоряется.
Мы едем больше ста киломметров в час. По скользкой трассе. Враг не смотрит на дорогу.
Сердце стучит, ладони холодеют.
Но я не отвожу взгляда.
Это как дуэль.
Кто первый отвернется — проиграл.
И вдруг — тормоза скрипят.
Резко.
Машина с визгом останавливается. Меня швыряет вперёд, ремень врезается в грудь.
Левицкий снова смотрит прямо перед собой. Несколько секунд — только дождь, только барабан по крыше и гул мотора.
— Звони, — бросает он, спокойно, как будто мы не чуть не влетели под фуру.
Я хватаю телефон, пальцы дрожат. Набираю свой номер. Горло сухое, но голос Полины в динамике — тихий, испуганный:
— Да?
— Полина, это Николь, — выдыхаю спокойно.
— Слава богу! — девушка почти плачет,— Твой водитель звонил много раз! Он уже начал мне угрожать. Сказал, если я не скажу, где ты, он... он...
— Всё нормально. Скажи свой адрес. Я скоро приеду.
Одногруппница диктует его. Я повторяю, записываю, а потом тихо говорю Левицкому нужные улицу и дом.
— Поехали.
Москва в час-пик — настоящий затор. Но придурок — мастерски лавирует, объезжает пробки, перескакивает полосы, будто город для него — видеоигра.
Я снова чувствую это: он всё контролирует. И ненавижу его за это.
Через полчаса мы подъезжаем к жилому комплексу Полины — высокие стеклянные башни уверенно врезаются в небо, будто не замечая серую московскую хмурую тучу, растекающуюся над городом.
Фасады зданий отражают дождливый вечер, блики фар, уличных фонарей и неона с соседних ресторанов. Башни выглядят так, как будто их привезли из Сингапура или Дубая: минимализм, четкие линии. Всё вокруг — строго, дорого, без кричащих деталей.
На въезде — современная охранная будка, отделанная графитовым металлом и стеклом. Освещение в ней мягкое, нейтральное. Даже охрана здесь выглядит как часть архитектурного проекта — форма сидит идеально, ни складки, ни пятна.
Из будки выходит охранник, фигура прямая, движения отточенные — в прошлом, вероятно, военный или из силовых структур. Он идёт уверенно, без суеты, с той сдержанной уверенностью, которая возникает только после тысяч однотипных проверок. Мужчина не рассматривает нас, ему это не нужно — таких, как мы, здесь видят ежедневно.
— Добрый вечер, ваша фамилия и имя, — произносит он спокойно.
Я открываю окно и называю себя. Охранник молча сверяется с планшетом в прочном чёрном чехле, затем кивает, и шлагбаум плавно поднимается.
Мы въезжаем на территорию. Внутренний двор жилого комплекса похож скорее на лаунж-зону дорогого отеля: дизайнерская подсветка, чёрный гранит вдоль дорожек, идеально выстриженные кусты, водяная дорожка со стеклянным мостиком.
Спорткар сбавляет скорость у гостевой парковки. Стоит Левицкому хоть немного притормозить, как я резко распахиваю дверь и выбегаю. Холодный воздух режет кожу.
Дождь усилился — капли тяжёлые, с шумом падают на асфальт, сливаются в тонкую пелену. Я начинаю промокать сразу же, но не замедляю шаг. Мне всё равно. Я бегу к входу — к прозрачным, мягко открывающимся дверям.
Проходит всего несколько минут, и я оказываюсь на двадцатом этаже элитного жилого комплекса с панорамным видом на центр Москвы.
Мягкий свет в коридоре обволакивает стены в молочно-сером оттенке, с инкрустациями из дерева. Здесь всего две квартиры — тишина звенит, как в бутике после закрытия. Всё говорит о приватности, статусе и вкусе.
На ресепшене мне уже сообщили, что Полина живёт в правом отсеке. Подхожу к белоснежной металлической двери с матовой фурнитурой и современным видеоглазком.
Мгновение — и я нажимаю на звонок. Палец слегка дрожит, от дождя или от странной смеси нетерпения и усталости, не понимаю.
Дверь открывается неспешно. На пороге появляется Полина — босиком, в коротеньких пижамных шортах цвета персика и тонком белом топике.
Девушка щурится от света, глаза ещё не до конца открылись, волосы сбиты в небрежный пучок, и ни капли макияжа на лице.
Но именно в этой естественности она и кажется особенно красивой.
Нереальной.
Я невольно замираю — словно передо мной не просто однокурсница, а настоящий ангел, спустившийся с небес.
— Николь, вот, держи свой телефон, — голос Полины ещё хрипловатый от сна, мягкий, как фланель, — Спасибо тебе, что приехала. Иначе твой водитель убил бы меня уже.
Мы обмениваемся сотовыми. Лёгкая улыбка тронула немного пухлые губы девушки.
— Может, зайдёшь? Ты же вся промокла...
Я бросаю взгляд на экран блокировки: до вылета Элеоноры остаётся чуть больше часа. Вернуться домой, чтобы переодеться — уже точно не вариант. Внутри снова нарастает лёгкое раздражение от самой ситуации, но я быстро подавляю его.
— Да, давай, — выдыхаю, откидывая мокрую прядь с лица.
Вхожу внутрь и сразу ощущаю в воздухе дорогой аромат — древесный, с нотами ванили и цитруса.
Вся квартира дышит французским шиком: высокие потолки с лепниной, кремовые стены, антикварные зеркала в золоте и картины неизвестных, но, безусловно, талантливых авторов. На полу — тёплый ламинат под выбеленный дуб, а в углу — сверкающая тумба на тонких ножках.
Полина исчезает вглубь квартиры, а я, стоя у окна, чувствую, как по ногам стекают капли дождя с юбки. Смахиваю их раздражённым движением и набираю Левицкого.
— Мне нужно переодеться, ты можешь ехать, куда тебе нужно, — произношу быстро, глядя на глянцевое отражение небоскрёбов в окне. За стеклом гремит гром.
Но придурок, конечно, снова всё делает по-своему.
— Я подожду. Поедем вместе в аэропорт, — отрезает он и сбрасывает.
— Николь, ты с кем разговаривала? — возвращается Полина, в руках у неё ворох мягких, белоснежных полотенец. — Держи. Ванная — прямо и направо.
Скидываю мокрые туфли — тонкие ремешки уже впились в кожу. Полина протягивает мне одноразовые тапочки, такие мягкие, будто сшиты из облаков.
Беру полотенца, перекидываю сумку на плечо и иду по коридору. Он длинный, с точечным освещением и парой гравюр на стенах.
Открываю дверь в ванную — и начинаю рассматривать интерьер.
Большое окно со ставнями пропускает рассеянный свет, плитка в форме изысканных ромбов сияет от влажного воздуха. На умывальнике из розового мрамора стоит прозрачная ваза с позолоченной окантовкой и фиалками — живыми.
Осторожно кладу телефон на край раковины. Снимаю с себя мокрую одежду — ткань прилипла к телу, прохлада пробегает по позвоночнику.
Захожу в душ — тёплые струи воды тут же окутывают меня, согревают. Мыльный аромат сандала и меда расслабляет, будто смывает не только дождь, но и внутреннюю тревогу.
Закрываю глаза. Позволяю себе хоть пару минут расслабиться. Выключаю воду. Оборачиваюсь в полотенце, откидываю волосы.
Стук в дверь.
— Николь, там в шкафчике лежит «Дайсон», — доносится спокойный голос Полины. — Можешь воспользоваться им.
— Спасибо, — отвечаю, приоткрывая дверцу и нахожу стайлер.
Сушу и выпрямляю волосы.
Моё отражение в зеркале возвращает мне знакомый облик — не уставшую Николь, а уверенную, собранную девушку, привыкшую держать лицо. Достаю косметичку, немного румян, тушь, блеск из своей новой сумки.
Выходя с сумкой в руках, иду в сторону гостиной. Полина уже сидит на диване, её стройные ноги поджаты под неё, в руках — телефон. Одногруппница мельком поднимает глаза и, заметив меня, оживляется:
— О, ты уже готова. Пошли, я тебе подберу что-нибудь из одежды.
Она встаёт, легко ступая по деревянному полу, проходит мимо панорамных окон.
Мы заходим в её гардеробную. Менее просторная чем моя. Полки с идеально разложенными сумками, аккуратно развешанные пальто и блейзеры, отдельный отсек под обувь. Полина достаёт тёмно-синие джинсы и голубой топ с длинными рукавами и открытыми плечами.
— Держи, думаю, тебе подойдёт, — говорит она, чуть наклоняя голову, как стилист, оценивающий образ.
— Спасибо, — отвечаю искренне.
Когда девушка выходит, я остаюсь одна. Складываю свою сумку на стеклянную тумбу. Под ней — коллекция швейцарских часов, тонкие золотые браслеты, духи в хрустальных флаконах.
Переодеваюсь — одежда садится идеально. Смотрю в зеркало — получилось просто и со вкусом.
Полина возвращается в гардеробную — и взгляд сразу цепляется за меня. Она медленно скользит глазами снизу вверх, чуть приподнимает брови. В её лице — смесь одобрения и лёгкого удивления, будто то, что она видит, приятно удивляет, даже если девушка этого не показывает до конца.
— Ты, чёртовски, хороша, гёл, — произносит с яркой улыбкой и подмигивает. Тон наполовину игривый, наполовину серьёзный — как будто ей действительно нравится результат. — Тебе идёт, действительно, всё.
Я не отвечаю, только коротко улыбаюсь.
Мы выходим из комнаты.
Из кухни доносится едва слышный плеск воды.
Полина чуть поворачивается ко мне через плечо:
— Может, хочешь кофе? У меня есть торт три шоколада.
— Спасибо, но я должна идти, — отвечаю мягко, стараясь не быть резкой.
Она лишь кивает — без тени обиды, с пониманием. Легко, как будто знала, что я так скажу. Между нами зависает короткая пауза — почти дружеская, почти тёплая. В ней нет лишних слов.
В коридоре тихо, шаги приглушаются ковролином.
На пуфике стоит аккуратные бумажные пакеты с твёрдыми ручками, явно из какого-то дорогого бутика.
— Вот, здесь твои вещи. Пока мы были в гардеробной и искали тебе наряд, моя домработница успела всё постирать и высушить.
Я киваю и беру пакет.
Полина наблюдает, прищурившись, как будто оценивает не внешний вид, а внутренние состояние.
И это вызывает снова мое недовольство.
Что с ней сегодня происходит?
— Кстати, кто тебя привёз? — спрашивает между делом, но я уже слышу нотку интереса, когда я надеваю кроссовки, которые мне одолжила снова одногруппница.
— Левицкий, — отвечаю спокойно, пожимаю плечами, будто это не имеет значения.
Полина тут же смеётся — звонко, легко, искренне, с оттенком иронии:
— Ага, конечно. Ты бы ни за что к нему в машину не села.
Я улыбаюсь в ответ. Иногда проще позволить другому остаться в своей версии событий. Пусть думает, что хочет. Мне сейчас не до объяснений.
Беру сумку, накидываю ремешок на плечо. Пакеты с одеждой и обувью сжимаю в пальцах чуть крепче, чем нужно.
— Спасибо, Полин, — говорю коротко, но с благодарностью.
— Рада помочь, — отмахивается она легко, почти по-дружески, — Пока.
Я выхожу за порог. За спиной мягко захлопывается дверь. Захожу в лифт.
Всё вокруг — гладкий камень, стекло, матовый металл. Просторная кабина, практически бесшумная. Освещение мягкое, рассеянное — потолок подсвечивает полупрозрачное зеркало на стене.
Я краем глаза ловлю своё отражение: выражение лица спокойное, почти отстранённое, но взгляд напряжён. Достаю телефон, набираю короткое сообщение Сергею Павловичу, что со мной всё хорошо.
Мой водитель должен знать, что мне ничего не угрожает, что я вернула свой мобильник. Отправляю сообщение и, не торопясь, убираю телефон обратно в сумочку.
Затем, продолжая смотреть на себя в зеркало, медленно собираю волосы в небрежный пучок. Привычное движение, которое даёт иллюзию контроля.
Мысль мелькает неожиданно, может, стоит всё же позвонить водителю?
Пусть подъедет, заберёт меня отсюда, отвезёт в аэропорт.
Просто исчезнуть из этого фарса.
Оставить Левицкого в его собственном спектакле. Пусть командует собой, а не мной. Кто он вообще такой?
Двери лифта открываются плавно, мягко, почти беззвучно. Я делаю шаг вперёд и оказываюсь в просторном лобби. Холодный блеск мраморного пола, отражающий тёплый свет из стильных потолочных светильников. Воздух пропитан запахом свежемолотого кофе, полированной древесины и чего-то тонкого, дорогого — возможно, ароматизаторы, едва уловимые, но выверенные.
Мягкий гул фоновой музыки заполняет пространство, сглаживая реальность.
Я делаю ещё шаг. Прохожу вперёд, стараясь держать лицо нейтральным. Ни одной лишней эмоции.
Но внутри — всё напряжено, словно туго натянутая струна. Хочется отвернуться от всего, что раздражает, разрезает мысли, дергает нервы.
Только бы не видеть его. Пусть сидит в своей Феррари и продолжает заниматься своими делами.
Но взгляд сам собой цепляется — стойка консьержа.
Двое.
Мужская фигура опирается на стойку, свободно, уверенно, лениво. Наклонён вперёд, слишком близко. Девушка напротив улыбается, чуть откидывает голову назад — смеётся.
И я узнаю Левицкого.
Этот ленивый, почти нарочито уверенный наклон корпуса, поза будто из рекламной кампании чего-то дорогого и бесполезного. Точный профиль, дерзкая полуулыбка.
Фу.
Я поджимаю губы. Не замедляя шага, чуть выше поднимаю подбородок. Гордо, с вызовом — ровно настолько, чтобы ни одна эмоция не прорвалась наружу. Холодная маска — мой щит.
Я злюсь. Сильно злюсь.
На него, на неё, на то, что он позволяет себе это здесь — в доме, где живёт наша одногруппница. В доме, где его точно узнают и передадут новость Полине, кто со мной был.
Зачем соблазнять девушку, которая работает в жилом комплексе нашей одногруппницы?
Придурок хочет, чтобы уже завтра весь универа обсуждал, что Левицкий и я провели вечер вместе?
Достаю телефон. Быстро открываю контакты Сергея Павловича. Он приедет — и всё. Просто сяду в машину и уеду.
— Чихуашка, я достал нам зонт, — неожиданно раздаётся позади его голос.
Низкий.
Спокойный.
Раздражающе расслабленный.
— Я припарковал машину за углом, — добавляет, как ни в чём не бывало. — Ты ведь выбежала на ходу.
Я резко останавливаюсь, разворачиваюсь. Смотрю на него.
Взгляд — колючий.
Недовольный.
Выжидающий.
— Зачем ты привязался ко мне? — спрашиваю холодно. — Ходишь за мной целый день. Для чего?
Он не отводит взгляда. Спокоен, сосредоточен. Начинает говорить, как будто объясняет ребёнку, который чего-то не понимает.
— Николь, если ты опоздаешь и пропустишь вылет Элеоноры, Кирилл меня убьёт.
Я всматриваюсь в его лицо. Пытаюсь найти хоть что-то — ложь, игру, манипуляцию. Жду нервный жест, лёгкое мигание, напряжение в челюсти. Но ничего. Всё — предельно ровно. Спокойное дыхание. Чистый, прямой взгляд.
Он говорит правду. Как ни странно.
Я отвожу глаза и моргаю, словно стирая напряжение.
— Ладно, — выдыхаю. — Раз тебе так важен Акимов, поехали. Осталось сорок минут.
Он не торопится отвечать. Просто улыбается — спокойно, с оттенком победы. Пропускает меня вперёд.
Мы выходим через стеклянные двери. Те плавно раздвигаются, будто признавая нас. На улице — влажная осенняя Москва. Тёплый воздух, блестящий асфальт, уже редкие капли дождя. Левицкий раскрывает зонт, подаёт его надо мной.
Молча.
Мы идём рядом и доходим вместе до машины.
Он открывает мне дверь LaFerrari. Я уже почти сажусь, как он привычным движением выхватывает у меня пакеты.
— Эй! — вскидываю брови.
Он молчит. Просто кладёт зонт в багажник и аккуратно устраивает пакеты тамже, садится за руль.
Машина трогается плавно, но с характерной мощью. Охрана на выезде узнаёт нас — шлагбаум поднимается заранее. Мы не тормозим.
Через пару минут уже мчимся по трассе. Город остаётся за спиной. Фары скользят по влажному асфальту. Всё пролетает мимо — магазины, мосты, дома.
Я молча смотрю вперёд. Внутри всё ещё гулко, колко.
— Я не верю в вашу дружбу с Акимовым, — тихо говорю, не отрывая взгляда от окна.
Мы мчимся по среднему ряду, иконка навигатора на моём телефоне показывает: до аэропорта осталось совсем немного.
Асфальт блестит в свете фар, дождь уже едва моросит, отражения фонарей размываются на мокрой дороге. Один за другим они пролетают мимо.
— Почему? — неожиданно спрашивает Левицкий. Его голос ровный, без иронии.
Я чуть поворачиваюсь к нему, но не смотрю в глаза. Говорю жёстко, сдержанно, почти сквозь зубы:
— Вы не из тех, кто умеет любить людей. Беречь их. Дорожить ими. Вы используете их. Хладнокровно.
Левицкий усмехается. Медленно, с тем самым выражением, которое вызывает непреодолимое желание ударить его по лицу. Но голос у него по-прежнему спокоен — почти будничный, как будто такие обвинения для него — не новость.
— Я и Кирилл дружим с детства, — отвечает он, — Мы знаем, кем мы являемся, но мы ценим друг друга. И если сейчас ему дорога твоя подружка, то я доставлю тебя к ней. Любым способом, чихуашка.
— Даже если ненавидишь меня? — спрашиваю тихо, чуть опуская голову. В груди — острая, давящая тяжесть. Словно на горле тугая петля.
Он бросает короткий взгляд в мою сторону. Молчит секунду. Потом поворачивает голову обратно к дороге и говорит спокойно:
— Чтобы ненавидеть тебя, чихуашка, мне нужно хотя бы что-то к тебе чувствовать.
Пауза.
Глубокая, обескураживающая.
— А я ничего не чувствую. Ты — просто одногруппница. Одна из многих. Через год я даже имени твоего не вспомню.
И всё.
Просто так.
Без эмоций.
Без нажима.
В груди будто что-то сжимается. Не потому что неожиданно — а потому что слишком правдиво.