Глава 12
Оставшееся время пары я провела в полном молчании. Спина прямая, как струна. Руки сжимали ручку, конспект писался в лихорадочной спешке.
Буквы будто убегали от мыслей — я гналась за ними, строчка за строчкой, как будто остановись хоть на секунду — и снова Левицкий.
Его голос.
Его глаза.
Его губы.
Да, господи, хватит, Николь!
Леся сидела слева, полубоком ко мне, пальцем лениво перелистывала новинки ЦУМа. Экран телефона светился отблеском модных витрин: блестящие сумки, мягкие пальто, ботфорты с идеально отшлифованным каблуком.
У одногруппницы было лицо человека, который искренне верит, что шопинг может излечить гнев, если только выбрать правильную одежду.
Но взгляд оставался отстранённым.
Она, как обычно, ничего не говорила, только вздыхала едва слышно, когда пальцы замирали на особенно дорогой вещи.
Полина же, напротив, буквально светилась. Телефон вспыхивал снова и снова, и каждый раз на её губах появлялась лёгкая полуулыбка — отвечала кому-то быстро, с короткими паузами. Очевидно, вечер у неё уже был расписан — ресторан или вечеринка, кто-то звал, кто-то ждал.
Когда пара закончилась, аудитория словно ожила: скрип кресел, шелест тетрадей, голосов, спешащих на перемену.
Я медленно встала, собирая вещи аккуратно, без лишней суеты. В груди что-то сжалось, ведь нужно было подойти к преподавателю.
Ратмир Николаевич стоял у стола, собирая свои вещи в кожаную сумку — дорогую, это было видно сразу, но время и частые поездки придали ей благородную потертость. Он действовал неспешно, будто время не имело значения.
Я подошла ближе, стараясь держаться уверенно. Хотя сердце стучало в груди с глухим эхом, как на экзамене.
— Ратмир Николаевич, я хотела извиниться. Это было некорректно с моей стороны.
Мужчина поднял глаза. Сначала — просто взглянул, поверх очков, как это делают преподаватели по привычке. Но потом задержал взгляд, внимательно, с тем особым выражением, которое почему-то всегда заставляло меня чувствовать себя провинившимся ребенком.
В его глазах не было злости. Не было даже раздражения. Только усталость и глубокое, почти личное разочарование — как будто я подвела не просто его, а какую-то мысль, в которую он верил.
И от этого стало хуже.
Гораздо хуже.
— Полякова, — произнёс преподаватель мою фамилию чуть тише, чем ожидалось, с ноткой усталости, — Я о вас слышал только хорошее. Вы отличница, активистка, выступали на конкурсах за честь нашего вуза. Не ожидал от вас такого поведения. Вам ведь не двенадцать, чтобы устраивать базар на паре.
— Я понимаю. Больше такого не повторится, — ответила я чётко, глядя ему в глаза.
Он молча кивнул, будто принял это как должное, как нечто, что и должно было прозвучать.
— Надеюсь, — сказал Ратмир Николаевич, уже пряча папки в сумку. — И пришлите тему реферата на почту, как сориентируетесь с напарником.
— Конечно. До свидания.
Я выпрямилась, плечи чуть назад, подбородок ровно, как будто это была не лекционная аудитория, а подиум на закрытом показе. Шаги — выверенные, тихие, но твёрдые. Каждое движение — безупречно отточено, как у девушки, привыкшей держать лицо, даже когда внутри всё сжимается в тугой узел.
За дверью уже стояли девочки, ожидая меня с молчаливым напряжением.
Леся стояла, прижав к груди свою новую сумку, и снова уставилась в экран телефона. Она делала это нарочито: взгляд сосредоточен, губы сжаты в тонкую линию. Уж кто-кто, а Леся знала, как игнорировать с идеальной дозой равнодушия — будто меня здесь никогда и не было.
Полина, напротив, сразу перехватила мой взгляд. Её улыбка была неожиданно тёплой — ни издёвки, ни жалости. Просто человеческая улыбка.
Но я только кивнула в ответ — коротко, почти по-деловому, — и пошла вперёд, оставив позади шум коридора, чужие взгляды.
Но тут мимо нас проходил Левицкий — вальяжный, самоуверенный, в компании Лёвы Фёдорова и Миши Смирнова.
Он шёл так, будто университет — это не обязательство, а скучный факультатив между вечеринками и завтраками в ресторанах на Патриарших. Слегка расстёгнутая рубашка, дорогой, будто небрежно накинутый пиджак, шаги широкие, расслабленные — как у человека, которому всё можно.
Заметив меня, он приподнял брови, и, словно в замедленной съёмке, подмигнул.
Нагло.
С ухмылкой победителя.
Ведь он выиграл партию в нашей изощрённой игре, в которую играли только мы двое. Где правила знали мы оба.
Придурок.
Позади, на полшага сзади, шёл Лёва — как всегда, с широкой дежурной ухмылкой. Верный, как пёс у ног хозяина. В его глазах — пустота, заполненная чужими желаниями.
Миша Смирнов снова бессовестно пялился на Лесю. Словно забывал, что она его игнорирует уже пятый семестр подряд — с упорством, за которое в других обстоятельствах можно было бы дать золотую медаль.
Он пытался уловить её взгляд, зацепиться за хоть какое-то внимание, как за ниточку, способную вытащить его из зоны холодного игнора.
Но одногруппница и сейчас смотрела мимо.
Точнее — сквозь него.
В её лице не дрогнул ни один мускул. Как будто Миши просто не существовало. Воздух занимает больше места, чем он — в её мире.
Но я заметила, что краем глаза она всё-таки следила за Левицким.
Ненавязчиво, почти незаметно.
И тут влетает громкая, уверенная в себе почти до истерики Надя.
На ней — кашемировое платье цвета кофе с молоком, облегающее, как влитое. Оно подчеркивало фигуру, но старило девушку, придавая ей лишних пару годков. Я была уверена — платье куплено на деньги Левицкого. Именно так он и поступал. Переодевал девочек в свой статус.
Год назад она была незаметной серой мышью — в нелепых шарфах, с книжками. Теперь — уверенная, целеустремлённая. Но внутри, в глубине взгляда — та же нервозность. Будто она всё ещё боится, что не заслужила то, что у неё есть.
Надя практически прыгает на Левицкого — цепляется за него, обвивает ногами, как в плохом фильме. Их поцелуй — не страсть, а спектакль. Громкий, публичный, рассчитанный на эффект.
Люди вокруг оборачиваются.
Кто-то хихикает.
Кто-то шепчется.
А потом — взгляды на меня. Почти в унисон. Как прожекторы.
Они ждут.
Ждут реакции королевой.
Ждут, что я сейчас покажу зубы.
Или сломаюсь.
Или подойду и устрою сцену.
Потому что в их головах — я всё ещё «девушка Левицкого».
Та, у которой с дьяволом «были отношения».
Легенда.
Миф.
Удобный щит, который я сама же себе и построила.
Он спасал.
От ненужных вопросов. От чужого любопытства. От правды.
От того, кто на самом деле был моим первым.
Кем он был.
И что сделал с нашими отношениями.
— Я скучала по тебе, — лепечет Надя, едва отрываясь от его губ.
Голос у неё визгливый, неестественно высокий — как у девочек, которые боятся, что потеряют внимание, если вдруг станут самими собой.
Лёва ржёт, не сдерживаясь:
— Может, вам номер снять?
Я медленно закатываю глаза.
Не от злости.
От скуки.
От этой избитой, пошлой, фальшивой сцены.
— Пойдёмте за матчей, — говорю я девочкам.
Голос ровный.
Спокойный.
Но внутри — ураган.
Что именно меня бесит, я не понимаю.
Левицкий?
Его вечная показуха?
Или то, что я сегодня оступилась на лекции.
Перед ним.
Полина кивает без слов, Леся молчит. Но идёт за мной.
Мы проходим мимо этой театральной сцены с достоинством. Спины — прямые. Шаги — уверенные. Головы высоко.
Я чувствую: на нас смотрят.
Оценивают. Завидуют. Ждут падения.
Им хочется, чтобы мы дрогнули.
Чтобы я дрогнула.
А я улыбаюсь.
Широко. Привычно. Безупречно.
Я умею держать лицо. Даже когда оно трещит по швам.
В кафе — тёплый, аккуратно сконструированный уют. Панорамные окна открывают вид на неспешную летнюю Москву — машины плывут, как в аквариуме, прохожие в белых рубашках и очках от солнца отражаются в стекле. Внутри — рассеянный свет от дизайнерских ламп, нежная музыка без слов и запах: кофе, вафли, цветочные духи с ноткой сладкого перца. Умиротворение. Почти ложь.
Нас сразу узнают. Без слов провожают к нашему столику.
Там уже стоят два бокала матча-латте — густой, почти кедровый цвет, кружево молочной пены, будто к ним приложили линейку. Вафли аккуратно припорошены сахарной пудрой — как утренний снег, только съедобный.
— Леся, хватит дуться, — говорит Полина, почти ласково, и слегка толкает её плечом.
Как будто всё по-старому. Как будто они до сих пор просто девочки, которые спорят из-за оттенка лаков. Но в её голосе что-то новое — металлическое. Усталость, раздражение или, может быть, та самая форма зрелости, о которой никто не просил.
— Я не дуюсь, — отвечает Леся, не поднимая глаз. Голос тусклый, как будто исчерпал все эмоции. — Просто это несправедливо. Почему я должна страдать из-за Николь?
Я молча пью матчу. Она обжигает губы, а потом оставляет сухую, глубокую горечь на языке. Очень в тему. Открываю Instagram. Гонщик «Формулы-1» ликует на пьедестале Гран-при в Монце. Улыбка на пол-лица, итальянское солнце в отражении трофея.
Лайк.
— Ты сама начала, Леся, — неожиданно резко говорит Полина.
Я внимательно поднимаю глаза.
Полина?
Она никогда не вступала в конфликты. Её всегда считали фоном. Нейтральной. Безопасной. Нас даже сравнивали — одинаковые черты, одинаковый оттенок волос. Только я — стерва, а она — пустышка.
И вот сейчас эта "пустышка" впервые делает шаг вперёд.
— Ты виновата больше, — продолжает она. Голос не дрожит. — Не нужно было устраивать шоу на паре. Это было глупо.
Повисает тишина.
Леся медленно поворачивает голову. Смотрит на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Полина, ты случайно не ударилась головой? — её голос становится холоднее кондиционера. — Ты умеешь мыслить? Или просто что-то хочешь от нашей королевы?
Румянец на щеках Полины — мгновенный, как ожог.
Она открывает рот, хочет ответить, но я мягко кладу ладонь на её руку.
— Всё в порядке, Полин. Не нужно, — говорю я спокойно.
И встаю.
— Пойдёмте уже, — добавляю тихо, но достаточно твёрдо, чтобы обе услышали.
Дорогие читатели,
Не могу не заметить — в последнее время от вас совсем нет обратной связи. Ни комментариев, ни звёздочек. Что случилось? Вы здесь, вы читаете? Мне очень важно знать, как вы реагируете на главы. Любое ваше слово, лайк или просто знак внимания — это огромная поддержка и мотивация продолжать.
Дайте знать, что вы со мной.
С любовью,
Лекси Рид!