Миллиарды вариантов
Дороги замело, и мы застряли у почтидеда.
Утром сугробы выросли до подоконников, но Сёмка запретил мне доставать лопату, "пока белые мухи не свалят восвояси".
— Вчера сто часов расчитивали, а сегодня вон какие горы навыпадали! Нет, я типа не согласен впустую расходовать свою энергичность!
Мою энергичность Сёмка тоже не хотел расходовать впустую и направил её на себя. То есть в себя.
Почтидед уехал к своему другу-врачевателю, но и там дороги занесло, поэтому дом был в нашем полном распоряжении.
Сёмка сказал, что в снегопалипсис необходимо соблюдать правила, иначе можно захереть и не выжить.
Я писал новый сценарий, дорабатывал старый и высчитывал, сколько денег понадобится в месяц на квартиру, еду и остальное. Сёмка вспомнил меня совсем недавно, и всё только-только начало налаживаться, пусть медленно и со скрипом. Поэтому умирать я не планировал.
— Что нужно делать? — поинтересовался я.
— Много есть и объединяться, — ответил Сёмка. — Настрогай чеснок.
Он кинул мне связку чеснока, сунул ноги в огромные почтидедовы валенки с галошами, накинул ватник и вышел.
Через окно я проследил, как он пробивался к козловнику и ломится в примороженную дверь.
***
Я подкармливал Маленькую козу яблоком. Она хрупала и прикусывала мои пальцы, от чего было и щекотно и больно.
Я подумал, что это ощущение на грани — когда в животе и горле чесотка, и одновременно колючки под рёбрами — похоже на любовь.
На мою любовь к Сёмке так точно.
На сковородке что-то шипело. Клубы едкого чесночного пара поднимались к потолку.
Не знаю про снегопалипсис, но ни один вампир к нам не прорвётся.
Сёмка пел про красного медведя, который кого-то куда-то утащит и исполнял безумные телодвижения.
Периодически он отбегал от плиты и оставлял размашистые записи на оборотных сторонах страниц почтидедова календаря с фотографиями диких животных.
"Вместо полечения", — туманно пояснил он, когда я спросил, зачем и что он пишет.
После всех мозготрясений Сёмке назначили целый комплекс различных процедур, включая рефлексотерапию, массаж и стимуляции всякими аппаратами.
Я очень боялся, что он от всего откажется и даже заготовил целую речь с весомыми аргументами, но, как ни странно, она не пригодилась.
"Вдруг забывательность опять активируется, — сказал он мне. — В башке всё моё, не отдам".
Я ответил, что тоже никому ничего из его башки не отдам.
До сих пор оба мы были слегка размазанные и охреневшие.
Повезло, что Маревский принудительно отправил меня в отпуск без права на отказ.
После той дикой скачки он, вероятно, немного меня опасался.
Новый год мы с Сёмкой встречали в больничной палате: ели вареную и копченую колбасу с колбасной ëлки, обмениваясь батонами, и запивали всё это дело узваром из диких груш, который в срочном порядке нам доставили Сёмкины дядья.
Я плохо запомнил последовательность событий.
После того, как Сёмка назвал моё имя, по-старому и как полагается, я чуть-чуть сошёл с ума от счастья и не мог уже ясно мыслить.
Помню, как вокруг нас толпились люди, а Сёмке это надоело, и он сказал: гоу, Ратка.
Я помог ему подняться, но его ноги заплетались и подкашивались, поэтому далеко мы так и не ушли.
Помню, как появились охранники, но я принял их за ментов, начал давать показания и просил поймать Кора как можно скорее, но меня никто не слушал.
Помню, что нас пытались задержать, и я звонил Серёге, а после собирался драться и никого к Сёмке не подпускать.
Помню, как расталкивая людей, появился Тарас, а за ним Борисевич и ещё кто-то из нашей съёмочной команды.
Меня о чём-то спрашивали, и я опять говорил про Кора, ни на секунду не отпуская шатающегося Сёмку от себя.
Помню, как ржала Лава, когда её уводили, и Сёмка просил, чтобы ей насыпали много овса — она заслужила.
Помню, что и нас хотели увести, и Тарас что-то долго-долго доказывал, а Маревский возмущался и угрожал позвонить в прокуратуру, МВД и Следственный комитет.
Помню, как один из охранников матерился до тех пор, пока Сёмка не завалился прямо на меня, а потом очень вовремя появился мой брат.
Не помню, что именно Серёга говорил, но от нас вдруг все резко отстали.
Помню, как в машине аккуратно держал Сёмкину голову у себя на коленях, и Сёмка ржал и спрашивал: круто я их наебал, могу тоже типа в актёры податься.
Я поклялся взять его на самую главную роль, лишь бы он позволил себя осмотреть.
Сёмке не понравилось, что у него опять забирают кровь, светят в глаза и сканируют череп, но он терпел.
Знакомый врач моей мамы разрешил мне остаться, и я практически не вылезал из больницы, пока Сёмку окончательно не отпустили.
В первый день года Кора всё-таки поймали, а ретро-тачку вернули в гараж.
Я спросил Сёмку, будет ли он подавать заявление, но он сказал, что забот и без того по горло.
"Нужно где-то проживать и что-то жрать, не до жиру типа. Надо бы забогатеть".
После этого Сёмка решил выиграть миллион и записался на чемпионат в «Камень, ножницы, бумага», но до него было долго, а проживать и жрать нужно было уже сейчас.
У Серёги намечалось несколько командировок подряд, а до этого мама с Виктором уезжали в спа-отель, так что пока мы жили то у меня, то у моего брата, а то скитались по знакомым.
Я спросил Сёмку, что он думает по поводу того, чтобы вместе снимать квартиру и до боли скрестил пальцы за спиной.
Сёмкин подбородок дёрнулся, он поковырял шов над бровью, пошмыгал носом и агрессивно почесал лоб.
"Мне папашка в первый больничный заход с моим умопомутнением книжайку подкинул. Я от него книжки типа лесом шлю, но та годная оказалась. Про квантовый компьютер. Знаешь, что такое квант, Ратка?"
"Атом? Частица?", — предположил я.
"Ни то, ни это. Квант — эволюционирующее поведение реальности, типа её сдвиг или раздвиг. Квант отменяет запрет на действие и превращает в условие, которое нужно уважать, — я внимательно слушал, но всё ещё плохо понимал. — Кванты типа устанавливают границы пространства возможного, но внутри тех границ существуют секстиллионы и мириарды вариантов".
"То есть ты допускаешь вариант, чтобы мы... вместе..." — осторожно предположил я, не решившись произнести вслух самое главное слово "жили".
"Бережитель одобряет квантовую теорию, — сказал Сёмка. — Маме бы тоже по зашло. Жаль, её давно не слышно".
Этого было достаточно, чтобы я прописался на сайтах с недвижкой.
Я не сомневался, что границы могут схлопнутся, а реальность повести себя неадекватно, но это не отменяло того, что Сëмка сказал, и миллиарды, или сколько бы их там ни было, вариантов обнадёживали и давали место разгуляться.
— Порубай мандарины, Ратка.
Сёмка опять отбежал к календарю и зачирикал ручкой.
— Что готовим?
Я почистил мандарины и разобрал их на дольки.
— Шавурму с цитрусной внутрянкой.
Сковородка начала фырчать и плеваться, Сёмка бросил записи и ломанулся к плите.
— И салатный салат для Маленькой козы. Шкуру не выкидывай, её в подклад зашьём от молей и сглаза.
Пока я складывал кожуру в пакет и кромсал мандарины, Сёмка выставил раскалённую сковороду на крыльцо и смазал лаваш смесью из сметаны, майонеза, горчицы и зелени.
Потом я делал салатный салат, а Сёмка опять резал, мешал, остужал, носился к календарю и что-то судорожно записывал.
В четыре руки мы скрутили две толстенные шавухи, подсушили их в духовке и уселись на ковре перед телеком.
Миску для Маленькой козы мы поставили рядом, но она быстро умяла салатный салат и уцокала на кухню, где прикорнула под столом.
Ручку и календарь с дикими животными Сёмка притащил с собой.
Я открыл пиво и пощёлкал пультом.
На крыше дома почтидеда стояла огромная тарелка, и каких только каналов тут не было. Правда Сёмка утверждал, что смотреть всё равно нечего, и показывают одну поебень.
— Переключи! — приказал он с набитым ртом, когда я наткнулся на "Варежку".
— Хорший мульт.
— Хоррор, — Сёмка сосредоточенно жевал.
— Щенок милый, — возразил я.
— В конце он размотался, — Сёмка отобрал у меня пульт. — Был пёс, а стал красная нить, типа как на руки вяжут.
— Он был варежкой.
— Варежка, перчатка, тапок... Собака есть собака.
— Это метафора, — сказал я.
— Должен быть пёс, а не метахрень.
Сёмка с бешеной скоростью скакал по каналам.
— Как думаешь, есть вариант, что мы его найдём? — тихо спросил я. — Зефира.
— Безотрицательно типа, — Сёмка откусил огромный кусок.
— Надеюсь, его новые хозяева не хуже нас.
Пиво показалось слишком горьким, и я отставил бутылку.
— Не надейся, пока не проверишь, — Сёмка прищурился. — Я это уже видел, вот этих солдатов...
Между рядами убитых военных бродила Скарлет в пышном платье.
— "Унесённые ветром", — подсказал я. — Я тебе однажды рассказывал, как снимали...
— Погоди, погоди, я пазлы забыл, а побитые мозги тренировать надо, — перебил Сёмка. — Типа там всё по-настоящему без спецэхектов. И оставлено много места для великости ...
— Воздух сверху кадра придает масштаб и показывает эпичность разворачивающихся на экране событий...
— Да погоди ты, сам скажу...
В «восстановительно-воспоминательных» целях Сёмка выдал ещё несколько фактов о создании фильма и ни разу не ошибся.
— Я думал, ты меня не слушал, — я удивился. — "Радио Рат" оздоравливает получается.
— И усыпляет окейно типа.
Сёмка придвинул к себе календарь, записал и защёлкал дальше.
Он завис на новом "Хищнике" из-за смешной обезьяны, и мы досмотрели его до конца.
Я сказал, что этот Хищник — подделка, а настоящий только один, легендарный и самый первый, а этот больше похож на "Семейку Крудс".
Сёмка ответил, что когда-нибудь заведёт обезьяну и надрессирует её помогать по хозяйству.
По экрану бежали титры, он принялся листать календарь в поисках страниц с чистыми задниками.
— Ведёшь хроники выжившего в снегопалипсисе? — спросил я.
Сëмка исписал уже прилично, но я с трудом разбирал его каракульный почерк и не улавливал, в чём там суть.
— Типа того. Пропустил полечение, — напомнил Сёмка, не переставая писать.
— Всего одна процедура ни на что не повлияет.
Я слегка растерялся. Раньше Сëмка не стал бы париться по такому пустяковому поводу.
— Кванты, ага? — он посмотрел на меня. — Реальность может быть той ещё метахернëй.
— Знаю, — я дотронулся до Сёмкиной руки. Он не заругался, не заржал и не отодвинулся. — Собираешься наебать систему?
— Не наебать. Подстраховаться. Чтобы не размотаться.
— Для кого все эти записи?
Сёмка ухмыльнулся и покачал головой.
— Для тебя, Ратка. В случае фатального пиздеца, покажешь мне их, и если я даже не вспомню, то хотя бы опять не посчитаю тебя мошейником. Не смей ныть!
Он погрозил мне кулаком, а я вспомнил одну фразу, которую сказал мне как-то папа. Я запомнил её и полюбил, хотя напрочь забыл к физике она относилась или к философии.
Ограничения реальны, но не исчерпывают пространство возможного.
Кто, если не мы с Сёмкой, являемся тому подтверждением?