Дельтория
Маревский закидывал меня кусками интервью Гильермо дель Торо.
Он писал, что мне, как начинающему кинематографисту, оно гораздо полезнее всяких учебников, обучающих курсов и бессмысленных пособий.
Я смотрел одним глазом, но гораздо больше волновался из-за того, что мой босс внезапно улетел на творческую встречу, а на меня повесил контроль всей финальной стадии постпродакшна.
С одной стороны, это означало, что несмотря на учинëнный беспредел: угон лошади и последущий внеплановый отпуск, мне до сих пор доверяют, с другой — что все остальные мои дела откладываются на неопределённый срок.
Сильнее всего напрягал диплом. Я планировал защититься пораньше и отделаться, но до сих пор так и не отправил преподу итоговый вариант.
Наши с Сёмкой переезды с места на место отнимали кучу времени и сил, но пока такой вариант казался самым приемлемым для нас обоих.
Сёмка сказал, что жильë найдёт нас само, а раз пока не нашло, значит, мы не готовы к переменам.
Я считал такой подход слишком оптимистичным, но хорошенько подумать об этом было некогда.
Я до сих пор загонялся о том, как непрофессионально проявил себя накануне Нового года и ещё сильнее загонялся из-за того, что загоняться, по идее, не должен, ведь иначе я поступить попросту не мог: не пойди я с Сёмкой ловить Кора, он бы ничего так и не вспомнил. В том числе, и меня.
Разве не Сëмкино выздоровление должно быть для меня самым важным?
Меня колбасило то от счастья из-за того, что Сёмка рядом и вроде как никуда сбегать не собирается, то от чувства вины перед коллегами.
В результате, я работал как не в себя, стремясь доказать, что больше не подведу и на меня можно положиться, но так и не сел за монтаж своего фильма про старую квартиру, не дописал сценарий и не собрался с мыслями, чтобы основательно продумать концепцию новой идеи.
Вэл говорил, что при моей нагрузке продуктивнее сотрудничать со сценаристом. Он и Мина закидали меня контактами своих знакомых, но у меня руки не доходили рассмотреть предложенные кандидатуры и прицениться.
К тому же, денег было впритык, и времени не хватало даже на то, чтобы узнать условия для восстановления в моём киновузе, а если я действительно планировал вернуться туда с сентября, то давно пора было этим заняться.
Я психовал, расстраивался, что опять зарываюсь, не ценю то, что имею, и рано или поздно меня настигнет очередной пиздец.
Короче, я был в ужасе и успевал примерно нихуя и чуть меньше.
Мама осторожно поинтересовалась, не поживём ли мы с Сёмкой у нас дома. Я поблагодарил, но отказался, хотя мы и не ссорились.
На масленицу Сёмка напёк маме с Виктором гору блинов разной степени горелости.
Совместное чаепитие на нашей кухне проходило ровно, кроме того момента, когда Сёмка решил запалить сделанную из веника куклу, а потом с дикими воплями вышвырнул это пылающее нечто в окно.
Самодельная масленица воткнулась в сугроб и потухла. Сёмка уверял, что рассчитал траекторию, и всё так и задумывал, но мама с Виктором вряд ли ему поверили.
Тем же вечером я подслушал, как мама говорила по телефону: не знаю, как они будут вдвоём, и по интонации догадался, что мой брат на другом конце провода отвечал ей что-то успокоительное.
Позже мама с Виктором уехали на концерт в консерваторию, я подозревал, что они специально выдумывают предлоги, чтобы мы с Сëмкой оставались ночевать и не стеснялись.
Хотя Сëмка и стеснения — понятия не сопоставимые, но трахаться с мамой и Виктором за стенкой нам обоим не нравилось.
Мне — по понятным причинам, а Сёмка говорил, что я в таких ситуация твердею там, где не надо, и размягчаюсь там, где тоже не надо.
Короче, моя родня поблизости — это антитрах, а Сёмка утверждает, что когда долго не трахаешься, тупеешь, звереешь и теряешь продуктивновость, и он на такое не подписывался, и что лучше когда нет денег и дома, чем когда нет секса.
Конечно, он сразу заметил, что я загрузился, спросил: чё-почём, и заржал, когда я озвучил причину.
"Ты типа знаешь моё продуманство, Ратка, — сказал он. — А твоя мама не знает и знать не обязана. Вот и боится, что случайно-несчастливый случай приключится, но во мне неслучательность заложена, сечёшь?"
Про неслучательность я засомневался, но спорить не стал.
Споры только усугубяют проблемы, а у нас их и без того было предостаточно.
Маревский по уши завалил меня сообщениями с короткими видео, что поначалу жутко раздражало и отвлекало от текучки — её я набрал домой, чтобы расквитаться.
Вернее, домой к Мелиссе и Коре.
Обе девушки устроились официантками в бар "Под облаками" — это такое заведение на духозахватывающей высоте в одной из самых внушительных новых башен в городе. Джессика тоже находилась где-то под облаками, но ещё выше. Месяц назад она нанялась стюардессой в частную авиакомпанию.
Ари по каким-то мутным делам зависал на Бали.
Мелисса и Кора снимали квартиру в новостройке почти без мебели. Они приглашали оставаться почаще и даже выдали нам ключи. Один комплект на двоих, но всё же.
Мы с Сёмкой привезли с собой матрас, тот самый, на котором когда-то сплавлялись за свёклой, и спали в гардеробке среди нарядных платьев, мягких свитеров и хищных остроносых туфель.
Перед сном я, полушутя спрашивал, не переместимся ли мы ночью в Нарнию.
Сёмка отрицательно тряс башкой, его подбородок дëргался.
После того, как память вернулась, его мама с ним не общалась, от чего он периодически становился мрачный и подавленный.
Я хотел как-то его поддержать, но Сëмка включал дурака, притворялся, что не понимает, о чëм речь, и всячески съезжал с темы.
Ебаться в гардеробке типа высший пилотаж, говорил он. И мы ебались, и в такие моменты оба были в порядке.
Мелисса и Кора периодически приводили на ночь мускулистых татуированных парней. Все они были похожи как братья, Сёмка обзывал их клонами.
Однажды я столкнулся с клоном в дверях ванной. Он пожал мне руку и свалил. Ещё один клон приревновал Мелиссу и швырнул в неё чашкой.
Мы с Сёмкой выставили его к лифтам и пригрозили полицей.
Третьего клона Сёмка каким-то образом развëл варить шурпу на бараньей ноге, которую накануне вручил нам Джамал.
Сёмка подрабатывал у него в магазине, когда не пропадал в элитной парфюмерии или в Центре лечебной педагогики.
Тим подкинул ему халтуру скрипт-супевайзера на съёмках рекламы чая.
Сёмка согласился, но не продержался и дня. Онообразие и монотонность действий его бесили: слишком много дублей и повторений, слишком мало движения и места для маневра.
Всё это Сëмке совершенно не подходило, в отличие от магазина, парикмахерской, охранника и много чего ещё, включая, стриптиз, куда он, к моему облегчению, возвращаться, не планировал.
Попробовав шурпу клона номер три, Сёмка вынес вердикт: приемлемо и жирабельно.
Не знаю, с этим связано или нет, но после его одобрения третий клон постепенно переформатировался в бойфренда Коры, а все остальные парни достались Мелиссе.
Обрывки интервью наконец-то перестали падать, Маревский написал, что грузит для меня единый большой файл, и чтобы я не откладывал и срочно внимал, впитывал и мотал на ус.
Текучка зависла, диплом не писался, квартиры не искались, поэтому я послушался и залип.
Сёмка приехал, когда я запустил интервью по второму кругу.
Сначала ворвался дикий запах чего-то цитрусового, восточного, пряного, кислого, свежего, сладкого, вязкого, приторного, смолянистого, хвойного и какого угодно ещё.
Следом появился сам Сёмка, и у меня немного перехватило дыхание.
Он периодически ленился переодеваться в своём магазе, и когда я видел его в форменной малиновой рубашке и чёрных узких брюках, со мной творилось неладное.
Временами я размышлял, пройдёт ли это когда-нибудь? Перестанет ли Сёмка вот так на меня воздействовать, как дурман, опиум или приворотное зелье?
Когда мы познакомились, я думал, что никто не может выбесить меня сильней его, но теперь-то я осознавал, что то свербящее ощущение стало исходной точкой, как стартовый кругляшок в настолке, где пустила корни моя влюблённость.
Я тут же с тревогой вспомнил про отростки. На подоконнике в моей комнате остались всего два самых стойких, ещё один вяло зеленел на окне у почтидеда.
Сёмка проверял их и пел песню про остаться в живых, а я паниковал и дёргался, хоть это и было тупо.
Как будто наше с Сёмкой будущее зависело от того, удастся ли потомкам нашего дерева не погибнуть.
Чтобы разобраться в себе и немного в Сëмке, я гуглил разных психологов.
По мнению подавляющего большинства любовь живёт от трёх до семи лет, после чего в лучшем случае переходит в доверительную дружбу и крепкую привязанность.
Но глядя на Сёмку: с хитрым прищуром, чернявыми спиралями вечно взъерошенных волос, лукаво кривящимся ртом и аккуратным пунктиром строчек над бровью, я им не верил.
Никто не знает нас лучше нас самих, а мне ещё многое предстоит разгадать в Сёмке и многим с ним поделиться.
Главное, успеть, вот как я думал.
И никакие исследования не разубедят меня в своей правоте. Но я им это прощал.
Сёмка — уникум, а к уникумам и подход нужен уникальный.
— Либо ты хочешь жрать, либо ебаться.
Сёмка тут же принялся высвобождаться из рабочей одежды, как из сети охотника, не заботясь о том, что Кора, Мелисса и, возможно, клоны, могут завалиться в любую минуту.
Я сказал, что смотрю интервью. И работаю. И ищу квартиру. И заканчиваю диплом. И много чего...
Короче, дико занят.
— Пффф, Ратка! — Сёмка швырнул в меня брюки, потом жёлтый носок, потом чёрно-красный полосатый. — Не пизди, я тебя наотмашь вижу.
Потом рубашку, потом трусы...
Трахались мы под всё то же интервью и тоже наотмашь, как дикие, на полу посреди комнаты и уложились минут за пять до прихода девушек.
В душе я думал о том, что когда мы с Сёмкой друг в друге, меня вообще ничего не колышет, и такая непробиваемая безмятежность пригодилась бы мне во многих делах по жизни. Следом я зацепился за другую мысль, смазанную и нечëткую: может быть, и Сёмку что-нибудь беспокоит? Может быть, и он снимает стресс мной, как я снимаю им?
Это было логично, но угнетало, если он опять скрытничает.
Я скомандовал себе отбой. Сёмка любит трахаться, а трахается он со мной, и переживать не о чем.
И всё-таки я запереживал, и это долбаное колесо тревоги запустилось и загрохотало в груди и в башке.
На кухне Сёмка с Корой и Мелиссой готовили "многофункциональные бутеры".
Сёмка руководил процессом и пристально следил, чтобы паштет намазывали достаточно толсто, не тоньше двух пальцев, а варенье из грецких орехов лилось рекой.
Бутеры шли в комплекте с пивом — для нас — вином — для девушек — салатом из мутантски огромных маслин и помидоров-черри, и копчёной скумбрией.
Всё это Сёмка приволок от Джамала.
Работать за еду бывает выгодно, теперь я был с этим согласен.
— Приколдесно он рассказывал про ядовитые цвета, — заявил Сёмка с набитым ртом. — Которые производили типа мышьяком.
Он опять делал свои восстановительно-вспоминательные упражнения, и даже когда мы трахались, умудрялся усваивать и запоминать информацию.
Я объяснил Коре с Мелиссой про дель Торо и про то, что с помощью ядов раньше добивались нужных оттенков. По такому же принципу создавались костюмы для "Франкенштейна".
Никто из нас четверых этот фильм не смотрел, поэтому после ужина мы расселись перед моим ноутом.
— Он не страшный, — заявил Сёмка, как только Франкенштейн появился на экране.
— Ну и хорошо, — сказала Кора.
— Хотите посмотреть на монстров, велкам в наш бар вечером в пятницу или в субботу, — сказала Мелисса. — В реале он вообще красавчик!
Она мечтательно вздохнула, и они с Корой принялись обсуждать личную жизнь актёра, который играл "нестрашного" Франкенштейна.
Сёмка пробубнил, что это кино — сплошной наёб, раскинулся звездой и вскоре громко засопел.
— Он притворяется, — предположила Мелисса.
— Конечно, притворяется! Невозможно уснуть так быстро, — поддержала Кора. — Ещё и на жёстком полу.
Она побарабанила по ламинату длинными чёрно-белыми ногтями.
Но для Сёмки нет ничего невозможного, если он заскучал и не выспался.
Я подложил подушку ему под голову, а когда фильм закончился, кое-как перетащил его в гардеробку на наше надувное лежбище.
Сёмка не очень-то любит обниматься и лежать впритирку. Ему жарко, тесно, неудобно и душно, но на матрасе выбирать не приходилось. Поэтому я лежал напротив, ждал, когда и меня подрубит сон и смотрел, как Сёмка спит. Смотреть на него мне никогда не надоедает.
— Страшное должно быть страшным, — сказал вдруг Сёмка, не раскрывая глаза. — Поэтому фильм типа неправдоподобное днище.
— Пообещай сказать мне то же самое, — попросил я шёпотом. — Если я сниму фильм, и он тебе не зайдёт, пообещай сказать об этом честно.
— Замётано, — Сёмкины губы разъехались в ухмылке.
— У тебя такая защитная реакция, — заметил я. — Засыпать, когда уныло.
— Сёмкозащитная.
Я тронул мизинцем шрам у него над бровью. Мне хотелось спросить, что случилось и убедиться, что я, как обычно, себя накрутил, но окончательно будить Сëмку не хотелось.
— Гоу в Дельторию, Ратка.
Он закинул на меня ногу и руку.
— Куда?
— Туда, где всяческое гадство можно потравлять как цвета и делать не гадством.
— Везде найдётся какое-нибудь гадство.
Я подумал, что помимо гадства снаружи, всегда есть то, что потравляет изнутри, это как мои загоны и неумение радоваться тому, что есть здесь и сейчас.
— Папашки в Дельтории типа нет.
Сёмкин подбородок дёрнулся.
— Он... ты его видел?
Выходило, что чуйка меня не подвела, но это оказалось скорее минусом, чем плюсом.
Со мной Андрей Вадимыч на связь не выходил, ему и не за чем было. Но и от Сёмки я ничего о нëм не слышал, а потому понятия не имел, чего ожидать. А ведь нет ничего хуже неизвестности.
— Я-то его вижу. Он меня — нет.
Сёмка перекатился на другой бок и от меня отвернулся. — И она ещё... как вдарила мне и поминай как звали типа. Как не родная.
Я перебирал Сёмкины слова, как гречку, в которой случайно затерялись частицы золота или бриллиантовая крошка, и опасался ляпнуть что-нибудь не то и его спугнуть.
Боялся проснуться и не найти его рядом, боялся, что он опять меня забудет, боялся не справиться с ним, с собой и с тем, что к нему чувствую — слишком оно было для меня большии, значимым, взрослым, почти неподъёмным.
А потом я вспомнил, как боялся чудища, и спать с закрытой дверью, и что разучусь дышать и умру во сне, и что вырасту взрослым и себя прошлого не вспомню, и морских волн и вообще воды, и что мама с братом заболеют, как папа, и что Сёмка никогда-никогда меня не вспомнит...
Короче, я разозлился и от злости бояться перестал.
— Я тебя вижу. Ещё не знал, как ты выглядишь, но уже видел.
Даже в костюме тигра Сëмка был собой, иначе я бы с ним ни за что не пошёл.
— И ты меня, — прибавил я.
Сёмка завозился, матрас под нами зашуршал.
— А я вижу, что ты распиздяйством застрадал, — выдал он, так и не раскрывая глаз. — Хуярь диплом и топчи в свой киноуник. Назвался режиссёром, режиссёрь. Сценарист типа тоже сам не найдётся, так и будешь на тыщу мелких шакалят рваться со своими идеями и ни одной не выродишь.
— Сделаю, — пообещал я после паузы, немного сбитый с толку таким резким переходим.
— Знаю я твоё "сделаю". Давай-ка сроки установи, — Сёмка лягнулся, как конь. — За каждый день просрочки штраф.
— Какой?
— Тебе не понравится.
Он начал кусать меня за подбородок. Кусался Сёмка больно, как дикая лиса, и не перестал, пока я не назвал ему конкретные дни и даты.
— Так-то лучше.
Он довольно ухмыльнулся и взялся за резинку моих треников.
— Как же Дельтория? — напомнил я.
— В неё и стартуем типа.
И Сëмка увёл меня за собой.