Насовсем
— Я его знаю.
Сëмка затыкает уши наушниками. Он откопал их вместе со старым плеером под кроватью, перед тем, как мы разобрали её и вынесли на помойку, а матрас отдали Вежливому бомжу.
Сëмка говорит, что звук в наушниках "громыхательный и тридэшный".
Ответа нет.
В последнее время Сëмка как будто ввëл лимит на слова. Скажет что-нибудь, а объяснять ленится.
Может быть, просто устал.
С четверга по воскресенье ночами он пропадает в шашлаоке — "повышает денежноспособность".
Я сам кручусь, как белка под кокаином в бешено вращающемся колесе, ничего не успеваю и злюсь. А ещё мне стыдно.
Перед мамой за то, что на неё срываюсь, перед братом за то, что не успеваю с ним встретиться, зато регулярно одалживаю тачку, перед бабушкой, которую не навещал целую вечность, перед Сëмкой за то, что ничего ему так и не сказал.
За последнее — сильнее всего.
Но как тут скажешь, если проблем насыпалось с горкой, а у меня чреда командировок и решать их некогда.
— Кого?
Я впихиваю последнюю коробку и хлопаю багажником.
Но Сëмка уже отвлекается и показывает мне новость о том, что учëные обнаружил новый вид пахицефалозавров.
— Скелету сто миллионов лет. Написано типа кости динозаврового подростка.
— Может, фальсификация, — предполагаю я. Недавно мы слушали подкаст про то, как какие-то умельцы сфабриковали падения летающей тарелки, и с тех пор мне везде мерещится подвох. — Кого знаешь, Сëм?
— Лично с этим динозавром я типа незнаком.
Сëмка скидывает когтистые кроссовки, отъезжает назад на сиденье и ставит ноги на приборную панель.
Недавно я пересмотрел "Доказательство смерти", и напрягаюсь, когда он так делает.
Сëмка на это говорит, что ногу девчонке в фильме оторвало, потому что она высунула её в окно, а он никуда соваться не собирается.
Но мне всё равно тревожно.
Мне казалось, что сходство с пахицефалозаврами, моё и Сëмкино, сошло на нет, и период твердолобости, пройдëн. Но теперь я не так уж в этом уверен.
— Я не про динозавров.
Мою раздражительность Сëмка зовёт "бешенством Ратки", поэтому говорю я предельно спокойно.
— Того. Из планшета
Сëмка наматывает на палец провод от наушников и дрыгает коленями в такт музыке, которую я не слышу.
— Вот и всё, вот и всё, — мычит он себе под нос, и мне грустно.
Не так я представлял этот день. Совсем не так.
Сëмкины вещи разъехались на все четыре стороны, он сам их распределил по какому-то своему принципу: часть забрали Яша с Димоном, часть мы отвезли к почтидеду и к Агнессе, потëртый чемодан с ремешками выгрузили у меня.
Те шмотки Сëмка собрал с собой "для проживательства", но чемодан до кингбуса так и не добрался.
Однажды парковка у шашлаоке оказалась заставлена машинами, и я оставил улиточный дом за остановкой.
Позже Сëмка написал, что произошла "случайная непредвиденность", и ночевать будем в квартире.
Вечером он рассказал, что кингбус стал жертвой стритрейсеров.
Какие-то типы, гоняли по району на нереальной скорости, не успели растормозиться, врезались автобусу в бочину и скрылись в туман.
Полицию Сëмка не вызывал, слишком много могло возникнуть вопросов, зато нашёл эвакуатор и сервис, где пострадавший кингбус восстановят "за недорого".
Недорого, это сколько, уточнил я и ужаснулся, услышав ответ.
Я сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и решил, что заплачу.
Потрачу отложенные на квартиру деньги, добавлю с зарплаты, на крайняк, одолжу у брата.
С поисками жилья все равно катастрофически не срастается.
Стоит мне открыть сайт недвижимости, как Сëмка залипает на замки и поместья или угорает над люстрами-каракатицами, фонтанами в виде слонов и толчками в стразах.
Для споров я слишком уставал, да и поехать смотреть квартиру было абсолютно некогда.
Сëмке я ничего не сказал, он начнёт сопротивляться, и проще будет договориться, когда кингбус починят, а мы приедем его забирать.
По срокам объявили не меньше двух недель.
Сëмка сказал: годится типа.
Он был убеждëн, что посмотрелся не в то зеркало, и неудача настигла его именно по этой причине.
"В служебном помещения оно. Я обычно мимо мышом шныряю, а тут типа забылся, глянул. Злоебучие сущности подсуетились и счерноглазили. Им только волю дай", — объяснил он мне.
У меня имелось своё обоснование, не менее дурацкое, но мне оно покоя не давало.
Я проиграл слизню в шахматы, а вскоре с кингбусом приключилась беда, и я не мог отделаться от мысли, что одно вытекает из другого.
Я подумывал обратиться к Агнессе за ведьминским советом, но пока не решился.
Так или иначе, мне хотелось поскорее всë исправить: пусть кингбус починят, я перестану мотаться и метаться и наконец уговорю Сëмку засесть за поиски жилья.
Не верилось, что мы всë-таки съезжаем. Сëмка съезжает, и я вместе с ним.
На камеру и телефон я снимал до последнего: стены в выцветших и местами ободранных обоях, рассохшиеся подоконники, ржавый слив в душе, облупившиеся рамы, треснувшее стекло в форточке, отколотый плафон на кухне, кормушку, куда Сëмка напоследок засыпал зерна.
"Не напоследок, — его подбородок дëрнулся. — Ещё дерево. Оно пока остаëтся".
В горле у меня заскребло, и я отвернулся. Выжившие отростки уже переехали ко мне, и мама подивилась их количеству.
Я завожу двигатель, разблокирую экран планшета, открываю папку с фотографиями актёров-кандидатов на главную роль.
— Кого-то из них?
Сëмка тыкает в брюнета с волевой челюстью и художественно небрежной щетиной.
— Макара Борисевича? Его агенту я пока не звонил.
— Я Борьке и без агента наберу, если надо, — Сëмка выковоривает телефон из кармана. — Мы с ним вокруг одной палки крутились типа павианов. Это как масонская ложа или братство кольца считай.
— На палке — в клубе? — острожно уточняю я.
Свою короткую стриптизëрскую карьеру Сëмка от меня не скрывал и нисколько не заморачивался по этому поводу.
Подробности я узнал после того, как мы опробовали обновки из трусового магазина.
Мои трусы, к слову, оказались вполне носибельными, в отличие от Сëмкиных.
Он уверял, что вот из-за таких неудобств и уволился. Ну и ещё из-за танцев.
По указке, для кого и с кем попало он это дело не любит, зато не против покозлить дома.
Этим кингбус меня тоже не устраивал — в нём не развернëшся, хотя Сëмка и там умудрялся взлягивать так, что стены и потолок ходуном ходили.
Сëмка говорил, что есть разные работы и та ничуть не хуже и не лучше многих. Только на палке вертеться не каждый сможет, там нужна сноровка.
Ну он-то мог, конечно.
Он мне тогда и без палки показал такое, что как вспомню — стояк неминуем.
Короче, я окончательно убедился, что захотеть кого-то, кроме Сëмки, я тупо не
способен, настолько он мне подходит, и в сексе и везде.
Поэтому когда на днях Маревский заявил, что я симпатичен Алмазе, я чуть не заржал ему в лицо.
Запасть на меня это всё равно, что запасть на фонарный столб, ну то есть с Сëмкой я понял, что в принципе нет ничего невозможного, но смысл?
— Угу. Так набирать или нет?
Сëмка проворачивает телефон между пальцами, как фокусник — монету или игральную карту — но он слишком толстый и постоянно выскальзывает.
Пока я торможу, Сëмка уже записывает голосовые и договаривается на сегодня и на сейчас.
— Подожди, подожди, — я открываю планер на день, который Сëмка обзывает "заметками раба".
— Гоу, Ратка. Борька мне должен типа. Залучишь его на пробы, может, сойдëт.
— Может... — соглашаюсь я.
Поиски центрального персонажа затянулись, и даже Сëмка, наверно, задолбался слушать моë нытьё о том, что кого ни возьми, получается мискаст, как будто роль проклята, или её тоже счерноглазили.
И всë-таки момент не подходящий. Я высвободил полдня специально, чтобы вместе с Сëмкой попрощаться с квартирой. Пусть он и идёт в отказ и не хочет это обсуждать, нам нужно побыть вдвоём. Или это мне нужно.
— Не ссы, Ратка. Не опоздаешь на свои встречи-поперечи, — Сëмка вбивает адрес и строит маршрут.
— Мне... Я... Ты не думаешь, что...
Слова теряются, я подбираю их, как рассыпавшиеся листки.
Сëмкины край века, уголок рта и подбородок дëргаются.
— Вот и всё, вот и всё.
Сëмка угрожающе поëт и болтает коленями, я включаю поворотник и трогаюсь.
***
— Нет, Боряныч, так дела не ведутся.
Сëмка по-хозяйски раздаёт чашки с кофе, сооружает бутеры из всего, что нашлось в холодильнике, мимоходом закидывая в рот сыр, колбасу, каперсы, ветчину и оливки.
— Есть не могу, — Макар Борисевич, он же Борька, зеленеет и морщится. — Но за кофе от души, Сэм.
Он делает большой глоток и удовлетворенно кивает.
Какой он тебе Сэм, хочется сказать мне. Этим именем Сëмку звал белобрысый, потому оно мне не нравится.
Чтобы не наговорить херни, изучаю перетекающую в комнату кухню, где мы сидим, и думаю, что такая студия идеально подошла бы нам с Сëмкой.
— Хлебай и слушай в оба уха.
Вприкуску с бутерами Сëмка в подробностях описывает наш фильм. Я подозреваю, что чересчур много гружу его своей работой, настолько он в курсе.
Сëмка утверждает, что я для него, как радио, а когда становится скучно, он отключается, и перестаёт принимать информацию.
Внимание, внимание, в эфире Радио Рат технические неполадки, объявляет Сëмка, а я понимаю, что пора бы заткнуться.
Сëмка подкладывает мне бутеры и толкает ногой под столом, чтобы не щëлкал и пожрал по-людски.
Я послушно ем, но нервничаю, и еда в меня почти не лезет.
Маревский уже в курсе, что я у Борисевича, я написал ему по пути. Мой босс возликовал, пообещал дополнительный выходной и прочие плюшки, если договорюсь, но договариваться предстоит не мне.
Всë опять свелось к моей работе, а я опять что-то упускаю, и это что-то от меня потихоньку ускользает, но пока есть ещё шанс его удержать.
Хотя как удержать неизвестно что?
Я не знаю, а Сëмка мне вряд ли подскажет.
В подъезд мы зашли за женщиной с двумя спаниэлями. Я сразу вспомнил про Зефира.
Нужно его всë-таки забрать.
Ещё один минус кингбуса: собаку в нём держать невозможно.
Дверь открыла девушка в шëлковом халате с журавлями, в таком же халате вышел и Борисевич.
Я невольно гадал, было ли у них что-то с Сëмкой, но наличие девушки склоняло весы в пользу: нет.
Сëмка сразу перешёл в наступление, и как ни пытался Борисевич нас сплавить, ему это не удалось.
Борисевич сказал, что проект, похоже, перспективный, но по поводу проб сомневался и всячески увиливал от ответа, чего Сëмка, конечно, долго не вытерпел.
— Гоу на камано!
Он выставил кулак над столом.
— Выиграешь, я откалываюсь, и мы валим. Проигрываешь, топчешь и исполняешь, а взамен, если типа повезёт, отхватываешь гига-мега-роль, становишься знаменитостью, покупаешь яхту и лыбишься с обложек вот с такими зубами.
Сëмка оскалился, как клоун из "Оно".
Борисевич заправил волосы за уши. Сëмка потряс кулаком.
— Три раунда. Всë по чесноку и чин чинарем. Два выиграл — победил. Ратка вон судитель будет, и свою зови типа ради объективности, — Сëмка покосился на меня и подвигал челюстью: нужно подкрепиться.
Я отломил и скормил ему половину бутера.
— Я ещё молчу про должок, — добавил Сëмка, прожевав.
Борисевич перевëл взгляд на меня.
— Вы друг другу кто вообще?
— Нене, ты типа не соскакивай! — Сëмка погрозил всë ещё сжатым кулаком. — Каманоху давай, нам тут целый день рассиживаться некогда.
Борисевич взъерошил волосы и усмехнулся.
— Сэм, ну ты жжëшь, конечно, — он обернулся к двери со стеклянными вставками, за которой по-видимому располагалась спальня. — Зая, поди сюда.
***
— В духовке курица с картошкой, в холодильнике половина лазаньи и салат в миске с жëлтой крышкой, — перечесляю я, стараясь ничего не забыть.
Сëмка подозрительно покладистый, я уже опаздываю, а ещё мне опять очень грустно.
По идее, я должен радоваться, что Сëмка уломал Борисевича, но меня это обстоятельство совсем не вдохновляет.
Не могу поверить, что мы просто собрали последние вещи и ушли.
Насовсем.
— Разберусь типа.
Сëмка плюхается на пол и копается в ящике под телеком.
Мама уехала на неделю к сестре, и мы договорились ночевать у меня. По крайней мере, сегодня.
Что будет завтра я понятия не имею, а спрашивать и разговаривать об этом боюсь.
Совсем скоро у нас по плану Карелия, а после отремонтируют кингбус.
Где Сëмка будет, пока меня нет, и автобус в ремонте? На это он распевает: где-то, где-то посредине лета, и более вменяемого ответа у него для меня нет.
— А да! Памятку тебе отправил, — вспоминаю я. — Если вдруг захочешь что-нибудь приготовить.
— Ок, ок! Павучью дочь загружай, — Сëмка нетерпеливо суëт мне джойстик. — Победю того бронебойного жука.
Я включаю приставку и выбираю игру.
Сëмка подсел на силксонг, и когда бывает у меня только и делает, что беспрерывно в него рубится.
Павучьей дочерью он окрестил главную героиню, после того, как я посвятил его в предысторию мира насекомых.
Сначала Сëмка был уверен, что играет за козу или кого-то, кто нацепил на башку её череп, потому и заинтересовался.
С довольным урчанием он давит на кнопки, несëтся, подпрыгивает и крошит иглой всех врагов.
Совсем недавно видеоигры его вообще не интересовали, но всё меняется.
— Звони, если что.
Я шагаю на выход, но застываю в дверном проëме, и Сëмка моментально меня считывает.
— Как-то всё... не так...
— Не так типа как? — спрашивает Сëмка, на меня не глядя. — Ты каждый микромиллиметр обснимал.
— Уехали и... и всё. А... а дерево... и...
Что я пытаюсь до него донести сам не знаю, зато Сëмка знает получше меня.
— Дерево ещё не переехало. Квартира, дом — всего лишь стены. Поизносились, устали. Как люди типа.
— Дерево не может никуда переехать, — в носу у меня чешется, глаза щиплет.
Я отворачиваюсь и поспешно выхожу.
В машине я думаю, что не сказал "пока" и распустил сопли, а ведь Сëмке тоже непросто.
Где-то внутри себя он переживает и что-то себе думает, только мне не расскажет.
***
Я методично выполняю распоряжения Маревского, пункт за пунктом.
Простейшая сцена — героиня прощается с подругой и выходит на улицу — снимается невыносимо долго.
А я впервые никак не могу сосредоточиться и погрузиться в процесс. Обычно даже смертельно усталым я ловлю кайф от проделанной работы после того, как объявлено "снято", и все благодарят друг друга перед тем, как разъехаться по домам.
Алмаза посылает операторам воздушные поцелуи, подлетает к Маревскому и дотошно расспрашивает, как справилась. Если он хвалит, она радуется и прижимает ладони к щекам, но и на критику не обижается. Не такая уж она оказалась заноза, а роль как под неё писалась.
— По коктейлю на сон грядущий? — предлагает Маревский.
Он убеждён, что для поддержания командного духа на съемочной площадке стратегически важно периодически расслабляться вместе.
— Я за! — Алмаза смотрит на меня.
— Не могу, — отказываюсь я. — Меня ждут.
— Жаль, — она вздыхает.
— Нехорошо подводить коллектив, Рамзес, — Маревский цокает языком.
Звуковик уламывает меня бесплатными шотами, но день не тот, а я чувствую себя больным, как будто опять заразился октябрянкой.
— В другой раз, — повторяю я, как Герань, который упрямо талдычит одну и ту же фразу.
— Поймала на слове, — Алмаза грозит мне пальцем. — В Карелии ты никуда не денешься.
Все остальные подхватывают за ней, я жму протянутые руки и ухожу к машине.
***
Вместо того, чтобы сразу двинуть домой я гоню в знакомом направлении, куда вскоре станет бессмысленно идти, бежать, плыть или лететь.
В моём воображении огромный каменный шар крушит дом и ломает дерево в щепки. Сердце сжимается.
Мы не попрощались.
Сëмка может сварить суп из облаков и устроить домашний листопад, но даже ему не под силу организовать переезд для дерева.
Машину я бросаю на парковке и бегу к дому, который привык звать Сëмкиным. Куда он заманил меня в тот первый день, когда был тигром. Куда я, сопротивляясь и матерясь, приходил гораздо чаще, чем планировал. Откуда Сëмка выставил ради меня привидение. Где готовил свои невообразимые блюда. Где мы с ним перетрахались буквально везде и в самых разных комбинациях. Где Сëмка творил свои чудеса со мной и не только. Куда я возвращался, как к себе домой. Где, наверное, и полюбил Сëмку, о чём так и не сказал ему, а теперь скопились более весомые темы для разговоров.
Всë должно было быть не так...
Влажный воздух тяжело оседает на куртке, остро пахнет сырой листвой вперемешку с дымом, но мне чудится затхлый дух забвения.
На площадке за домом Вежливый бомж с корешами тусуются вокруг костра, звякают бутылками, кашляют и хрипло ржут, как шайка разбойников.
В окнах чернó.
Дом омертвел, и как же страшно внутри должно быть нашему живому и доброму дереву.
А я ничем не могу помочь...
Я запрокидываю голову и до боли вглядываюсь, пока не различаю в темноте ствол и покачивающиеся ветки.
На секунду мне кажется, что и я останусь здесь насовсем и разрушусь с домом. Дыхание перехватывает...
Что-то ударяется мне в затылок, я озираюсь, но фонари слишком далеко, и мне ничего не видно.
— Ратка-мэн! — раздаëтся от бывшей трансформаторной будки.
Отключили её месяц назад: провода распотрошили, контакты расконтактили, дверь заперли.
На плоской крыше что-то шевелится и даже беснуется. Я подхожу поближе, свечу телефоном.
— Не слепи! — Сëмка опускает на глаза рогатую бейсболку. — Гоу наверх.
Я цепляюсь за углубление в стене, подтягиваюсь, упираюсь ногами, но соскальзываю вниз.
Сëмка обзывает меня обтекателем, распластывается на животе и таки затаскивает к себе. Несмотря на костлявость силы в нём немеренно, и я до сих пор не устаю этому поражаться.
Я устраиваюсь рядом, а он всë держит меня за руку.
— Клешни отморозишь.
Сëмка пихает мою ладонь к себе в рукав, в ухо вставляет наушник. Второй — оставляет себе.
Изо рта у него вырывается пар. Обещали заморозки, но мне совсем не холодно.
Мы сидим друг напротив друга на крыше трансформаторной будки.
Я смотрю на Сëмку, и хотя дерево слишком высоко, на его лице порхают тени от сучьев и ветвей.
— Мне очень нужно кое-что тебе сказать, — говорю я быстро, так и не определившись, что же сказать первым.
Сëмкин палец прижимается к моим губам.
— Мне тоже, — его подбородок дëргается. — Попозднее. Щас посумерничаем. С деревом.
В ухе начинается музыка.
Сëмка болтает ногой и улыбается, я улыбаюсь в ответ.
Дерево наверху танцует и покачивается в такт Love me tender.
Полтора года назад это было не про нас.
Но за полтора года я узнал Сëмку и самого себя.
За полтора года я и он превратились нас.
И теперь, спустя полтора года, я хочу, чтобы это было всегда.
Я и Сëмка насовсем.