Пахицефалозавры
— Гудни!
Я не отреагировал.
— Гудни, говорю.
Я прочертил пальцем по экрану, обновляя навигатор: осталось минут двадцать пути, если без пробок.
Жëлтую половину дороги Сëмка назвал мочевой рекой.
— Гудни!!
Я внимательно изучил маршрут — заблудиться оказалось негде.
— А то я сам! — Сëмка полез вперëд.
Он, как обычно, развалился на заднем сиденье и перемещался по салону на своё усмотрение, наплевав на безопасность и правила дорожного движения.
Хорошо, что Серëга не в курсе, что творится у него в машине. Это именно тот случай, когда меньше знаешь — крепче спишь,
— Не лазь, тормознут.
Не глядя, я накинул на Сëмку ремень.
Он меня не слушал, потянулся к рулю, но тут загорелся зелёный.
— Ну щас гудни хоть! — потребовал Сëмка. — Ты же не тупо прокладка между рулëм и сиденьем!
— Хаха, — ответил я и разрешил ему гуднуть.
На этом Сëмка не угомонился.
Он начал ëрзать, дышать на стекло, дëргать ремень, перекладывать ноги туда-сюда, потягиваться и устало вздыхать.
Я внимательно следил за дорогой и изо всех сил на него не смотрел.
И он, конечно, это почувствовал, заявил, что у него обветрились губы, покопался в кармане и достал гигиеничку.
После легендарного вечера в клубе Сëмка завëл привычку меня рофлить.
Вот как всё тогда было в его интерпретации.
Крис вспомнила, что ей необходим кадр с парнем, лицо которого перемазано губной помадой, как будто он только что целовался.
Выбор почему-то пал на меня.
Сëмка уверял, что из-за моего вечного покерфейса и кваратобетонной челюсти.
Мина достала помаду в футляре в виде члена, что, конечно, сразу привлекло Сëмкино внимание.
Меня начали мазать так и сяк, но получалось ненатурально, и результат Крис не удовлетворял.
После долгих обсуждений и споров девчонки решили, что без реальных поцелуев не обойтись, но целоваться с кем-то из них или русалок я наотрез отказался.
Сëмка сказал, что непрерывная связь хуя с мозгом сделала меня упрямым, как каменнолобый динозавр — пахицефалозавр.
Сёмка угорает от названия и даже поставил картинку с пахицефалозавром на мой звонок.
"Вы достали со своими постановами, — заявил Сëмка. — Без меня типа кина не будет!"
Не долго думая, он нарисовал себе широкую клоунскую ухмылку до самых ушей и наставил отпечатков на моëм лице.
Крис засняла меня в помаде, а после я затащил Сëмку в туалет.
Когда мы уезжали домой, Сëмка прихватил помаду с собой — он утверждал, что от неё мой уровень ебливости взлетел до невероятных высот и преодолел все немыслимые пределы.
Не знаю, так ли произошло на самом деле, но судя по рассказам Вэла и остальных близко к правде.
Сëмка предупредил, что это была разовая акция, и краситься для меня он больше не собирается, но в качестве троллинга закупился гигиеничками и мазался ими, по-утиному складывая губы и кривляясь.
Я сказал, что так оно не работает, но не стал вдаваться в подробности — Сëмка и сам поймëт.
Ясно одно: про связь хуя с мозгом он не ошибался, но пропустил ещё один значимый пункт.
— Убери ноги. Тормознут.
— Как скажешь, — Сëмка ухмыльнулся, совсем как Гринч.
С торпеды одна его нога переместилась ко мне на бедро, вторую он поджал под себя.
— Сëм, я рулю.
— Я разве мешаю?
— Вообще-то да.
— Сижу типа по-приличному.
— Нет.
— Да.
— Я — воплощение приличностей!
— Мало тебе штанов?
— А чего с ними? — Сëмка удивился, как самая невинная овечка в мире.
— Сам знаешь "чего".
— Ничего не знаю.
— Это месть, что ли? За то, что утром не потрахались?
— Месть — блюдо, которое типа едят холодным, — победоносно провозгласил Сëмка.
— Не едят, а подают, — поправил я.
Уж кто-кто, а я холодным не был. С Сëмкой в этих невозможных штанах мне много чего хотелось сделать, но нужно было ехать в гости, мы и так опаздывали.
— Один хер.
Сëмкина нога скользнула выше.
Я выдохнул через нос и поискал глазами съезды с трассы.
Надо было утром, сейчас не время.
Проснувшись, я перенервничал и не стал заходить за Сëмкой.
Он меня заманивал, но я упрямо остался ждать в машине.
— В тачке мы ещё не трахались, — Сëмка оценивающе огляделся. — Придëтся поджаться.
— Не придëтся.
Являться со стояком к почтидеду мне не улыбалось, но и трахаться в Серëгиной машине было как-то стрëмно, пусть и очень хотелось.
— Ты типа опять душный.
Сëмка убрал ногу, сколотил унылую физиономию и уставился в окно.
***
— Дед, это Ратмир, он машину взял, чтобы полки привезти. Мы их ща типа развесим в лучшем виде. Ратка, это почтидед, Евсей Палыч звать.
— Здравствуйте, здравствуйте, проходите, пожалуйста, — суетился почтидед. — По размеру штанов не нашлось? — он сразу обратил внимание.
— Не, эти тютелька в тютельку, — заявил Сëмка, и когда почтидед отвернулся, повилял передо мной задницей.
Но раздразнить меня ему не удалось, слишком уж я волновался.
Почтидед оказался не такой уж старый, с пышными седыми усами и светлыми глазами.
Он встретил нас во дворе в винтажной толстовке с надписью "Планета Голливуд", которую мы с Сëмкой купили на хэнд-мейд ярмарке, где на одном из прилавков Ева продавала самодельные чëтки.
Она пообещала нанизать и нам с Сëмкой, как только определится с материалом.
По её словам, для этого ей нужно ещё понадоблюдать, особенно за мной. У Сëмки уже есть чëтки от Евы, сделанные из можевельника, он наматывает их на запястье или носит на шее.
Сëмка окончательно решил возобновить общение с почтидедом, когда сбежал от меня в день Влюбленных, но поехал уже после нашего перемирия.
Подвозить себя он мне запретил, но попросил встретить на станции.
Я потом долго катал его по улицам, и оба мы молчали. Но это молчание было не натянутым или напряжëнным, а раздумчивым и комфортным.
Почтидед не смог оставить у себя Сëмку, когда его мамы не стало. И когда Сëмка сбежал из дома одиночных детей, почтидед сообщил его отцу.
Это стояло между ними, как отвесная стена с колючей проволокой по верху, но пережилось.
Сëмка, как колобок, сбегал ото всех, поэтому неудивительно, что и от меня он в критической ситуации смылся. Удивительно — что вернулся.
Когда я думал об этом, то почти сходил с ума от счастья.
Мне часто хотелось сказать ему, как я ценю то, что именно со мной он переборол себя, и что я готов сделать для него всë, что угодно.
Но эти слова могли повлечь другое признание, а для него было ещё рано.
Мне не хотелось спугнуть Сëмку или чтобы он чувствовал себя обязанным, или что-то между нами искусственно менять.
Пусть всë идëт своим чередом.
Почтидед жил в доме с двумя комнатами, обставленными старой уютной мебелью.
В кухне на подоконниках стояли горшки со столетниками.
Сëмка сказал: если заболеешь, нужно капать их сок в нос и полоскать им горло, тогда сразу поправишься.
— Симеон болел редко, — сказал почтидед. — Закалëнный.
Он то и дело вспоминал Сëмку маленького, какой он был ловкий, смышлëнный и лазил по деревьям, как обезьяна.
Почтидед учил его обливаться холодной водой, разбираться в семенах, сажать огород и чинить крышу.
С той крыши Сëмка однажды благополучно навернулся.
— После этого у меня типа во, — Сëмка указал на свой глаз и рот.
Почтидед вздохнул.
— Переживания отпечатываются на человеке. Тик не от ушиба, а от удара.
— Чай дают здесь? — Сëмка сразу перевëл тему.
Они с почтидедом начали накрывать на стол, я взялся вешать полки, взамен старого развалившегося стеллажа.
Пока был в комнате один, я изучил рамки с фото.
В статном военном на одном из снимков я узнал молодого почтидеда.
Я уже знал, что он был не единожды ранен, а на пенсии все свои боевые награды переправил на поплавки.
Рядом с почтидедом на фоне белого памятника стояла женщина в строгом пальто.
Жена почтидеда умерла молодой от рака, из-за этого я проникся к нему ещё бóльшей симпатией.
Это не особенно правильно, но, наверно, в природе человека заложено испытывать солидарность по разным критериям, а несчастье объединяет куда эффективнее благополучия.
На фотографии в детской рамке со слонами маленький Сëмка корчил рожу, ещё на одном фото Сëмка постарше держал в руке кубок с надписью, прочитать которую мне не удалось.
Тот Сëмка был совсем на себя не похож: слишком серьёзный, слишком аккуратный и причëсаный, будто строгая ксерокопия настоящего, моего Сëмки.
В следующей рамке размещался рисунок: жëлтое солнце в тëмных очках, длинные волосы-лучи во все стороны, в одной руке ветка с зелëными листьями, во второй — молоток или кирка, по бокам синих штанов большие оттопыренные карманы, из которых высовываются трава, цветы, колосья и чупа-чупсы.
Я не сомневался, что солнце нарисовал Сëмка, как и в том, что здесь есть какая-то подоплëка, глубина и двойное дно.
Я хотел сфотографировать рисунок, навёл телефон и... выключил камеру.
Я не детектив, а Сëмка не преступник. Получалось, что я вынюхиваю и собираю против него улики.
Нет, я не буду так поступать.
Сëмка мне сам расскажет, когда захочет и когда будет готов.
А когда мы оба будем готовы, я скажу, что люблю его. Такой план.
— Какава или чай? — Сëмка сунулся в комнату.
Я ответил, что буду то же, что и он, главное, не спиртное.
Сëмка сказал, что бухло здесь под запретом — почтидедовый сухой закон.
Какао состояло из одного шоколада — сразу видно, кто его готовил — мы пили из олдовых прозрачных стаканов в железных подстаканниках, как в поездах или советских фильмах.
Один похожий стакан есть у Сëмки дома.
Я заметил, что почтидед говорит чуть с оттяжкой, избегая по-видимому нежелательных тем. Этим он напоминал Сëмку, но тот обычно просто дурил и увиливал.
После выхода на пенсию почтидед работал агрономом, он много чего знал про семена, культуры и селекцию.
Он рассказал про разных учëных: один из них создал "ковчег из семян" и мечтал накормить всю планету, но сам умер от голода, другой — сделал сорняк донором генов для пшеницы, чтобы она выживала в самых невыносимых условиях, третий — во время Голодомора вывел больше пятидесяти сортов зерна.
Я записал все фамилии, решив позже погуглить, хотя никогда не думал, что заинтересуюсь этим вопросом.
Почтидед был немного и следопытом.
Сëмка сказал, что как-то они нашли потерявшуюся кошку и вернули хозяину.
— А однажды почтидед выследил меня, — с непривычным бесстрастым выражением сказал Сëмка.
— Было дело, — почтидед посмотрел на Сëмку, потом на меня и опять на Сëмку.
Я догадался, что он размышляет, стоит ли мне доверять, и насколько доверяет мне Сëмка.
— Симеона никто разыскать не мог. Я-то сам его обучил следы заметать, только потому и обнаружил, и то не сразу.
— Я — неуловимый рысь. Даже на дереве спал одну ночь, но это неудобно, потом задница охрененно болела и спина.
— Я те всыплю, — пригрозил почтидед. — Ну-ка не выражайся.
— Это ты ещё не слышал, как я типа выражаюсь, — Сëмка заржал. — Ратка тоже!
Он лягнул меня под столом.
Почтидед сказал, что у него есть "свои" яйца, из них получается вкусный гоголь-моголь.
Сëмка тут же подрядился готовить. Он насыпал столько сахара, что у меня чуть не случился приторный шок.
Потом он показывал мне почтидедову коллекцию ножей: там был нож с ручкой из ноги горного козла, нож из слоновой кости и нож в ножнах в виде крылатого дракона.
После Сëмка продемонстрировал и примерил военный китель почтидеда, достал ружьё и направил дуло в зеркало, за что тут же схлопотал подзатыльник.
Почтидед забрал ружьë и отвёл нас за дом, где разрешил пострелять по консервным банкам.
Я постоянно промазывал, Сëмка попадал через раз.
Почтидед надел очки и сбил все банки по очереди.
В железном ящике у дровницы хранились взрыв-пакеты. Сëмка сказал, что они с почтидедом взрывали их в лесу, и такой бах в сикстиллион раз мощнее хлопушечного.
— Вот бы типа сделать хлопуху-взрывпакет, — мечтательно произнёс Сëмка.
Мы вернулись домой, почтидед налил нам чаю и подал мне фотоальбом.
В нём был сплошной Сëмка, чаще нечëткий, кривляющийся, расплывчатый, прыгающий, висящий и бегущий.
Наверное, почтидед старался его подловить, но это сложная задача.
Я листал альбом и думал, как здорово всë-таки, что они помирились.
Почтидед сложил нам в пакет "своих" яиц и банку какао, пригласил приезжать ещё.
На обратном пути мы опять встряли в пробку, меня клонило в сон.
— Хорошо, что я успел отозлиться, — сказал Сëмка, и я моментально проснулся.
— Успел? — не понял я.
— — Почтидед типа старый, ну и со мной могло какое-нибудь злоключение приключиться, всякое бывает.
Я откашлялся.
— Не неси херню, Сëм.
— Ага.
Я не видел, но почувствовал, как дëрнулся уголок его рта.
— У меня был типа лебедь такой мелкий и красивый. Я его клал в прозрачистое блюдце для варенья, чтобы он там плавал, как по озеру. Очень я его любил. Он был внутри пустой и тонкий, я его книжкой нечаянно придавил, и хрясь, он треснул. Я его распрямил потом, но типа не совсем.
Сëмка и замолчал.
Я подумал, что мы с ним примерно, как тот лебедь — распрямлённые, но не до конца. И что оба мы немного пахицефалозавры, но наше упрямство друг об друга смягчается.
Я потянулся назад, нащупал Сëмкино колено, погладил, параллельно высматривая ответвления от шоссе.
Объехав по обочке, я свернул и гнал, пока переполненная дорога не осталась далеко позади, а мы не упëрлись в русско-народную берёзовую рощу.
Заглушив двигатель, я пересел на заднее сиденье, но не успел ничего сказать.
Сëмка забрался на меня и заявил: попался, который утром не ебался.
Ну и я мог уже думать только о том, как бы поскорее его выковырять из невозможных штанов.
Хорошо, Сëмка мне помог и сам из них выбрался, а после и с моими джинсами справился в два счёта.
Несмотря на просторный салон, было тесно — я заехал локтем Сёмке в глаз, он мне — пяткой в челюсть — но всё равно супер.
Перед тем, как отдать машину брату, я загнал её на мойку и заказал полную химчистку.
Пока ждал, я улыбался, вспоминая этот день и особенно его окончание, перекидывался с Сëмкой сообщениями и уже по нему скучал.