Грустный коробок
Костюмированные вечеринки не для меня.
В моём представлении любой, даже самый дурацкий, костюм должен нести некое сообщение о том, кто его нацепил. И истолковать это сообщение можно по-разному. А я бы не хотел, чтобы меня толковали. Никак.
— Главное, не наряжайся животным и не бегай на четвереньках, — посоветовал Сёмка, когда я поделился с ним своими мыслями. — Иначе сообщишь, что ты – квадробер.
— Ха-ха, — мрачно ответил я.
На улице лило, мне предстоял промежуточный зачёт, и настроение было хуже некуда.
— Хотя я не против водить тебя на поводке, — Сёмка обернулся от клетки, дно которой тщательно чистил поюзаной зубной щёткой. – Но это уже какое-то БДСМ.
— Нет уж, спасибо, — я закатил глаза.
— Пжалста, — Сёмка снова заскрёб щёткой.
Я уткнулся в учебник, но похоже разучился учить – одно предложение усваивалось целую вечность.
Раздражало, что я отупел и что одногруппников учёба совершенно не парит. Все готовились к Хэллоуину, обсуждали, где и с кем оторваться, в кого нарядиться и что выпить.
Один я ходил хмурый и мечтал сдать идиотский зачёт.
Пересдачи, конечно, никто не отменял, но тут стоял вопрос принципа.
Много нервов и душевных сил я растратил на промо, пройду или нет, узнаю нескоро, и надо как-то жить дальше, чтобы не скатиться в состояние тоски и апатии.
Я не хотел возобновлять терапию и принимать антидепрессанты, но уже мог вполне здраво оценить своё состояние и понимал, что балансирую на грани.
Сëмка, естественно, заметил, что я туплю и буксую. Он отбросил щëтку, сделал мне ловкую подсечку и повалил на кровать.
Я вяло сопротивлялся, но недолго. В конце концов, приятнее потрахаться, чем часами пялиться на одну и ту же страницу.
По пути домой я опять читал учебник, и то ли резко поумнел, то ли Сёмка выработал во мне новые нейроны, но информация укладывалась в голове, как детали тетриса, когда на кнопки жмёт опытный игрок.
***
Я курил, прятался от дождя под козырьком на крыльце универа и звонил Сёмке. Он не брал.
Дверь за моей спиной периодически открывалась и закрывалась.
Меня просили то зажигалку, то сигарету, а то спрашивали: иду или нет.
Я пожимал плечами. Хэллоуин – такой себе праздник, и я редко тусуюсь с однокурсниками.
Они – нормальные ребята, но однажды я уже растерял друзей из своего бывшего вуза и сближаться с кем-то мне трудно. Приятельские отношения предполагают вопросы, давать ответы на которые я пока не готов.
Из-за отстранённости меня считают себе на уме. Сёмка говорит, что со стороны я кажусь загадочным, а загадочность притягивает, поэтому на мне не поставили крест и до сих пор приглашают на дни рождения и пьянки.
Я сдал зачёт одним из первых и размышлял, не позвать ли Сёмку на Хэллоуин. Чем дольше я думал, тем больше мне нравилась эта идея.
В толпе, суете и темноте на нас вряд ли будут таращиться, а в качестве костюмов можно обойтись рогами или ушами, которые продаются в любом магазине.
Зато я возьму Сёмку с собой, а не он меня, как обычно, и это будет официальный выход вместе хоть куда-то – да, мне, оказывается, такое нужно – и, если нам не зайдёт, мы сразу отчалим и найдём занятие поинтереснее.
— Алё-малë, я занят. Перезвоните после полуночи, — наконец важно ответил Сёмкин голос.
— Чем это ты занят?! Я тыщу раз наверно позвонил! – возмутился я.
— Работаю типа. В отличие от некоторых.
— Хм...
Я не удивился, что Сёмка не спросил меня про зачёт, а вот новость про работу оказалась сюрпризом.
— Чую недоверие и скептицизм.
— У тебя же нет работы, — осторожно напомнил я.
— Сегодня нет, завтра есть. Точнее вчера не было, а сегодня есть.
— Мог бы и сказать, что устроился...
— Вот и сказал. Это времечковая работа.
— Временная?
— Угу.
— На сколько – временная?
— На сегодня.
— Ясно.
Я не знал, что ещё сказать и звать Сёмку с собой на вечеринку показалось дурацкой блажью.
— Подгребай, если хочешь, — предложил он после паузы.
— К Джамалу?
Я предполагал, что Сёмка опять стоит за прилавком или разгружает машину с овощами и фруктами.
— Не.
— А куда?
— Пришлю адрес
— Кем ты работаешь?
Сёмкина таинственность меня насторожила.
— Пересказывателем.
— Кем?!
— Короче, чао-какао, мне типа некогда, адрес щас кину, — скороговоркой сообщил Сёмка и отключился.
Я уставился на телефон, но он, к сожалению, не мог ответить на мои многочисленные вопросы.
***
Навигатор привёл меня к секонд-хэнду с очень оригинальным названием «Вторые руки». Из пекарни по соседству доносились сумасшедшие сдобные ароматы.
Я сглотнул слюну и осмотрелся.
Сёмка мог работать, где угодно, но «пересказыватель» не ассоциировалось с одеждой или булками.
Логика у Сёмки своеобразная, я мог ошибаться, но интуиция не подвела. Сбоку от дома обнаружилась напоминающая бункер пристройка с вывеской «Букинистика», каменные ступеньки вели вниз.
В помещении, куда я попал, удушливо и сладковато пахло деревом, старой бумагой и пылью. Забитые полки и стеллажи размещались так плотно друг к другу, будто сражались за место под солнцем. Стопки книг громоздились на полу, образуя узкие проходы, как в лабиринте, на единственном столе прямо поверх ровно разложенной библиотеки приключений стоял раскрытый ноутбук.
Откуда-то из-за всего этого хаоса долетало монотонное бормотание.
— ... он не помнит, почему его раздражает саксофон, где заработал шрам над бровью, по какой причине оказался в психушке и почему с ним не разговаривает отец. По поводу отца – он типа просто козёл и не исправится до конца книги. Но есть другие вещи, которые эммм... всё наладят. Его психотерапевт, и футбол – он болеет за «Иглз» – и девушка, с которой он бегает каждый день, а позже участвует в танцевальном конкурсе*...
Я заслушался.
Сёмка рассказывал просто отлично, и особенно меня привлекало, что герой был невменяемым, но потом вроде как пошёл на поправку.
Это вселяло надежду. Я не настолько слетел с катушек, чтобы наброситься на собственную мать и забыть несколько лет своей жизни, но всё же чувствовал солидарность и находил определённое сходство.
Когда Сёмка закончил, я даже огорчился и решил обязательно прочесть ту книгу. Ну или пусть Сёмка мне её перескажет в подробностях с самого начала и до конца. Так даже лучше.
— Ну уж нет! – Сёмка вынырнул из-за стеллажей в сопровождении компании подростков: двух девчонок и трёх мальчишек. Выглядели они ненамного младше самого Сёмки, – Евгения Омегина своего сами читайте. Пушкин зря старался, что ли!
Молодняк забурлил: девчонки заныли, мальчишки начали упрашивать, один в сердцах размахивал потрёпанным томом из собрания сочинений. Сëмка отобрал книгу и погрозил пальцем.
— Нет – это значит нет, а типа ни разу не да, — отрезал он. — Дуйте, давайте! Ко мне вон ревизор нагрянул.
Он выразительно посмотрел на меня. Я спрятал руки в карманы и попытался выглядеть убедительно и немного пугающе, но вряд ли у меня получилось.
Ребята притихли, сказали: "здрасте", но уходить не торопились. Они топтались около Сёмки до тех пор, пока он не заявил, что «типа не новогодняя ёлка и не предназначен, чтобы водить вокруг него хороводы».
— Полуростки прилипчивые, как гудрон! — сказал Сёмка, выставив наконец своих фанатов. – Помоги-ка!
— Ты – прям звезда, — я ухмыльнулся.
Сёмка молча бухнул мне на руки книжную гору, доходившую почти до потолка, и я осторожно поволок её куда он показал.
Мне хотелось обсудить книгу, которую он так здорово пересказывал, но пообщаться нормально мы не успели – в магазине начался наплыв посетителей. Хотя я был уверен, что в такие книжные никто никогда не ходит.
Сначала пришёл очень вежливый старичок, и Сёмка долго и в красках пересказывал ему «Обломова», серьёзный мужик в очках интересовался содержанием «Повелителя мух», а женщина средних лет в шляпе, похожей на ведро, искала «что-то подобное «Унесённым ветром», и Сёмка предлагал и ей на выбор разные романы, но названий я не запомнил.
Люди шли и шли, а Сёмка рассказывал и рассказывал, пока на улице не потемнело – я узнал об этом, когда отлучился покурить.
В магазин залетела стайка мальчишек. Я следил, чтобы ничего не стащили, но они быстро выдрали с полки цветистый сборник про красную руку, зелёную простыню и автобус с чёрными шторками.
— Пффф, и это называется страшилки, — Сёмка внимательно отсчитывал сдачу, складывая монетки в аккуратный столбик. — Я как-то проснулся с тыквой вместо башки, вот где ужас!
Мальчишки раскрыли рты и вылупились на Сёмку.
— Почему с тыквой? — спросил самый смелый.
— Хэллоуин этот ваш — тыквечная пора, — Сёмка закончил считать и жестом велел забирать монетные столбцы. — Накануне я рассорился с одним человеком, и за это типа поплатился.
Мальчишки недоверчиво загудели.
Сёмка скомандовал не голосить и поведал байку, как отправился на поиски своей головы, наткнулся на толпу чертей и еле-еле откупился от них золотыми слитками.
По мере повествования челюсти у мальчишек, да и у меня, чего уж там, отвисали всё ниже и ниже. На моменте, когда черти скатались в огромный лохматый клубок, мы хором произнесли: ого.
— Знаю, откуда ты это взял, — сказал я, когда Сёмка всех выпроводил. — Из «Зубастиков».
— Не отрицай мой индивидуальный опыт, — Сёмка набил что-то на клавиатуре, захлопнул ноутбук и принялся сортировать детективы в ярких помятых обложках. — Ты не можешь знать наверняка.
— Справедливо, — согласился я и начал ему помогать.
Мы подмели, навели относительный порядок, выключили свет, заперли железную дверь и повесили на неё табличку "закрыто".
Тут я вспомнил, что вообще-то собирался позвать Сёмку отмечать Хэллоуин.
— Это можно, — к моему изумлению в отказ он сразу не пошёл. — Только надо провернуть одно неотложно-неотлагаемое дело. Береги как свою собственную жизнь!
Он сунул мне спичечный коробок, судя по всему, пустой.
Я попробовал его приоткрыть, но Сёмка зашипел на меня, как дикий рысь, и сказал, что нужно иметь совесть и терпение.
Мы разместились в довольно убогом сквере неподалёку от магазина. Освещение здесь было не ахти, лавки — сырые, мы уселись на спинку, поставив ноги на облезлое сиденье, которое красили в последний раз, вероятно, в прошлом веке.
Сёмка полез за пазуху, достал сложенный вчетверо листок, бережно развернул и передал мне.
— Читай! — он толкнул меня локтем в бок. — Только с выражением и вслух. И не пропускай ни слова!
— Почему я?
Ровный, почти каллиграфический, мелкий почерк густо покрывал ветхую страницу.
— У меня типа язык вспух, — Сёмка показал мне язык. — Пересказыватель — тяжкий труд, к твоему сведению.
Он придвинулся вплотную, тёплое дыхание забегало по щеке.
Я решил поскорее отделаться, откашлялся и начал читать:
И я снова вглядываюсь вдаль.
Горизонт полон черепичных и железных крыш. Предзакатный луч очерчивает позолотой шпиль городской ратуши и плавный изгиб каменного моста. Небо в тонкой плёнке облаков, и последний на сегодня свет сочится сквозь них по капле.
Мне не жаль уходящего дня, я весь в нетерпении.
Я сам нетерпение.
Резкий гудок вспарывает воздух, словно загнутый деревянный нож разрезает конверт. Гладкая рукоятка мягко ложится в ладонь, пальцы перебирают резьбу.
Сколько писем мы написали друг другу? Я затруднился бы сказать.
Зато отлично помню предвкушение, с каким бежал за очередным твоим посланием.
Ореховая аллея – хранительница наших секретов.
Раздобыть записку – почти испытание, награда в нём — ты.
Ты редко бывал многословен, прибавляя к скупому «жду» лишь время и место с витиеватым росчерком.
Я пытаюсь вспомнить, в развилке какого из деревьев мы прятали наши записки. Но тщетно – память в дымке, подобно той, что клубится над водной гладью туманным утром.
Ещё один надсадный гудок.
Пятичасовой.
Гадаю, с тобой или без.
Раньше я любил поезда.
Запах кожи новых чемоданов и монотонный стук колёс по рельсам внушал непоколебимое спокойствие и убаюкивал.
Я засыпал, скрючившись в неудобной позе и еле-еле заставлял себя проснуться перед своей станцией.
Твоей станцией.
Ногу или руку кололо, будто под кожу запихнули моток грубой шерсти. Я на ходу поспешно разминал затекшие конечности и бежал к тебе.
Теперь же я недвижно стою в одной позе — минуту, час, день. И вся Ореховая аллея пронизана моим мучительным тягучим ожиданием.
Я встретил тебя здесь в один из тех бессмысленных дней, когда ничего не происходит.
Мы с Бертой праздно шатались по дорожкам. Она докладывала сплетни о подругах – пропахших пирожными и лавандовым мылом высокомерных модницах – я, скучая, зевал.
"Для вашей невесты".
Всполох алого, хрусткий шорох, и вот бумажная роза у моего лица.
"Цветов не нужно, — губы Берты сложились в чопорный бантик.
Сестра не выносила панибратства от тех, кого не считала себе ровней.
"Ох, извините".
Сердце стукнуло, щёки потеплели.
По-мальчишески нескладный, худой и угловатый, ты искренне улыбался во весь рот, несмотря на презрительный тон.
"Вот наглец!" — возмутилась сестра.
«Забудь».
Я отмахнулся, но сам не последовал своему же совету и отчётливо вспомнил Бертины слова, когда ты впервые меня поцеловал.
Тем же вечером я, сбитый с толку и абсолютно ошарашенный, примчался в Ореховую аллею, не в силах признать, что ищу.
Что ищу тебя.
Но тебе и не требовались признания, в результате ты отыскал меня сам.
Мы начали тайно встречаться.
Урывками, нерегулярно, выкраивая часы и отвоёвывая минуты, будто выпрашивали взаймы у скряги-ростовщика.
Твоя обшарпанная комната в пансионе — я заходил туда пригнувшись — дешёвые номера над салоном — нам большего не доставалось.
Я твой, а ты станешь моим? – выспрашивал ты, но впустую – я уже всецело принадлежал тебе.
Ты отдавал мне всего себя и даже больше. Слишком жадно, слишком пылко, слишком порывисто и горячо.
Я не умел принимать твоё слишком, но постепенно ты меня приручил. И приучил.
Как научил танцевать – мы выписывали неуклюжие па на мостовой – различать созвездия на весеннем небосклоне и запускать бумажные кораблики в канавах со стоячей водой.
По утрам ты плюхался мне на колени, отнимал газету, утверждая, что ревнуешь, мол, газету я везде ношу с собой. Но не тебя.
Картинно откашлявшись, ты читал мне вслух колонку сплетен или прогноз погоды.
Я не единожды предлагал снять гостиницу поприличнее, звал тебя в хороший ресторан, напрочь забыв о предосторожностях.
Ты отшучивался, что не желаешь эксплуатировать состояние моего отца и всё шло своим чередом.
Мы блуждали в узких переулках, освещаемых только огоньками сигарет местного сброда, заглядывали в окутанные едким дымом кабаре поглазеть на поддельных шехерезад, бродили среди кованых оград.
Если ссорились, то бурно – я винил тебя в беспечности, ты меня – в снобизме – но вскоре один из нас писал заветную записку.
Кто знал, что это нас и погубит.
Воспоминания топят и топят.
Я вскрыл твоё письмо и помешался.
Помню бесконечные поиски и слёзы.
Ты канул, исчез, превратился в плод больной фантазии, мою невыносимую завиральную идею.
Сестра забила тревогу, отец возил докторов, приглашал именитых профессоров. Мне прописали порошки и таблетки, массаж и полный покой.
Бесполезно.
Мне нужен был ты, а если нет - то крепкая веревка и надёжный крюк.
Теперь я твёрдо знаю: ты не писал того письма, но написал другие.
Десятки других, быть может, сотни.
Те, что до меня не дошли.
Мой отец не сомневался, что действует во благо. Он умер с осознанием того, что загубил собственного сына, но я всё равно не простил. Никогда не прощу.
Не простил и ты.
Ты появляешься, когда тени заостряются.
Деревья выпрямляются и приветствуют тебя ровным строем, точно бравые солдаты.
Здравствуй, милый.
С хриплым выдохом оседаешь на землю, приваливаешься спиной к замшелому стволу и смежаешь набухшие веки.
Сухие листья цепляются за колючую шерсть пальто.
Твои ресницы поредели, волосы побелели, кожа истончилась.
Но осталась улыбка, та, с которой ты подал мне бумажный цветок.
— Милый, мне не хватило духу, — шелестит твой голос. – Но теперь уж время истекло.
Надсадный свист вылетает из твоего горла, пронзительная тишина окутывает нас незримым покрывалом.
Текст неожиданно оборвался. Я повертел листок, не нашёл продолжения и повернулся к Сёмке в полном недоумении.
— Какая-то грустнина, — я старался говорить насмешливо и не выдавать, насколько подавлен. — Кто это написал?
— Точно не знаю, — Сёмка вздохнул. – Какой-то типа разнесчастный призрак.
Я аккуратно сложил листок по линиям сгиба и уставился в тёмную лужу.
Мне напрочь расхотелось веселиться, зато появилось желание что-нибудь разнести, кого-нибудь обматерить или поругаться с Сёмкой, который постоянно совершает странные поступки, не давая взамен никаких объяснений.
— Не знаю, чего ты добивался, но мне реально хреново, — признался я. — Очень их жалко... И отца этого придушить охота, хоть он и так умер...
Я ещё сильнее разозлился, что злюсь на неизвестных мне мертвецов, и чтобы не сравнивать нас с Сëмкой с теми разлученными бедолагами стал вспоминать своего папу. Как он учил меня различать пистолеты и танки и делать защитный блок, и если я боялся подкроватного крокозавра сидел со мной, пока не усну.
— Родственники типа бывают разные, — Сёмка ногтём ковырял скамейку. — Но от переделывателей надо спасаться, как можно резвее. Иначе бац – за тебя всё порешали — и ты уже страдающее привидение, которому осталось только ухать, выть и кружиться над кладбищем.
Я оторвал Сёмкину ладонь от деревянной рейки и крепко стиснул.
— С нами такого не произойдёт, — не знаю, убеждал я себя или Сёмку, но мне нужно было произнести эту фразу вслух. И едва она прорвалась наружу, меня отпустило. — Я не допущу.
Я уже представлял, что ответит Сёмка, как заржёт, покрутит пальцем у виска, скажет, что между нами нет ничего, кроме физики, химических реакций и обмена жидкостями, и чтобы я не нёс околесицу и не приплетал себя к нему.
— Знаю, — Сёмкин глаз дёрнулся и блеснул. – Надо выпустить их на волю. Гони коробок.
Он высвободил руку и соскочил со скамейки, я тоже встал на ноги.
Сёмка взял у меня зажигалку, запалил уголок бумаги, большим пальцем выдвинул внутреннюю часть коробка и что-то неразборчиво прошептал.
Я наблюдал, как маленький огонёк разгорается и пожирает слово за словом.
Кем бы ни были эти парни из прошлого, они наверняка очень сильно любили друг друга, и я надеялся, что хотя бы после смерти им достался кусочек счастья.
Если такое возможно.
— Гоу на тусовку!
Сёмка пульнул коробок в урну и перепрыгнул через лужу.
— Как же они...
Я запнулся, подозревая, что меня опять надурили. Или я сам, уже традиционно, себя обманул?
— Улетели. На Лысую гору. Или куда там полагается порядочным призракам, — Сёмка нетерпеливо потеребил меня за рукав. – Так идём мы или нет?
По дорожке мимо нас пробежала женщина с целой сварой разнокалиберных собак на шлейках и поводках, на обочине такси высаживало смеющихся девушек в блестящих париках и ведьминских шляпах, у поворота светофор мигал жёлтым.
Безымянные влюблённые умерли, но мы-то были живы.
— Спрашиваешь! Я же сам предложил!
Я пнул Сёмку в лодыжку, он пихнул меня в плечо, сказал: кто последний, тот — ламо и с хлюпаньем понёсся по размокшему лысому газону.
Нагнав Сёмку, я оглянулся.
В жёлтом облаке влаги под фонарём мелькнули две прозрачные тени. Они медленно оторвались от земли и взмыли ввысь.
*Сёмка пересказывает книгу "Серебристый луч надежды" Мэтью Квика (по ней снят фильм с Брэдли Купером и Дженифер Лоуренс, но отличия от первоисточника довольно существенные)