Просто
— Нужно покрасить решётку, — сказал Сëмка. — И зайти за грейпфрутовой шоколадиной.
Я очень тяжело вздохнул.
Первое — ещё куда ни шло, но правильная шоколадка с грейпфрутом — в красной обёртке, с горькими кусочками внутри — продаётся за тридевять земель, а точнее в дальней пятëрке в двадцати пяти минутах ходьбы. Другие шоколадки Сëмка не признаëт.
— Заодно качков подоматываем!
Я вздохнул ещё тяжелее, и Сëмка швырнул в меня полотенцем.
Как большая полосатая бабочка, оно пролетело через кухню и шлëпнулось у моих ног.
— Котлетный день же, — напомнил я без особой надежды.
Если Сëмке втемяшится, отговорить его нереально.
— Ща допекëм и гоу!
Он распахнул духовку. В кухню ворвались клубы густого горячего пара, вкусно запахло ужином. Сëмка закашлялся, шарахнулся назад, заявил, что угорел, выкрутил холодную воду и сунул под неё голову.
Котлетные дни наступают, когда Джамал из мясного расплачивается фаршем. Сëмка заменяет Джамала или его жену Натаван за прилавком на несколько часов, если им надо принимать товар или ехать на оптовку или ещё куда-то.
Джамал часто сетует, что его дети живут далеко и помогать не могут.
Сëмка говорит, что рано или поздно предложит себя усыновить, а работать за еду — самый оптимальный вариант, ведь деньги он всё равно потратит на продукты. Ну или спустит на какую-нибудь чепуху.
Сëмкины котлеты бывают двух разновидностей.
В котлеты-пистолеты пихается очень много сыра, и стоит воткнуть в них вилку, сырные брызги стреляют и разлетаются, как мелкие пули.
Котлеты-мутанты появляются, когда лень заморачиваться, и Сëмка лепит их тяп-ляп, кривыми, косыми и горбатыми. Получаются панки, квазимоды, злобные карлики.
Сëмка говорит, что своим уродством мутанты обязаны исключительно мне.
Это потому, что я никогда не помогаю.
Я готов помогать с чем угодно, но трогать сырое мясо не могу. Такая у меня фобия.
Однажды Сëмка вручил мне резиновые перчатки, но и в них меня корёжило, как на сеансе экзорцизма. В результате, я слепил только одну волнообразную котлетину. Пропеклась она неравномерно — с одного бока обуглилась и почернела, с другого осталась светлой. Сëмка сказал, что это самая противоречивая котлета и по-быстрому её умял.
Он встряхнул мокрыми волосами, обдал меня брызгами, полез зачем-то в ящик, прищемил палец и приказал мыть посуду.
— У меня типа травма. Психологичная.
Сëмка неодобрительно уставился в потолок.
Сосед сверху заунывно пел одну и ту же строчку третий час подряд. Мы не могли разобрать, что именно он поёт и бесились.
Сëмка сказал, что похоже на псалом, я согласился. Этим наши познания в церковных песнопениях ограничивались.
Сëмка поорал в ответку аллилуйю — не подействовало.
Вообще-то верхнему соседу я чуточку благодарен, но Сëмке об этом знать необязательно.
Пару недель назад я долго топтался на лестничной клетке и долбился в дверь, как тукан. Сëмка не открывал и не отвечал на телефон.
Звонка у него нет, но музыка бахала так, что уши сворачивались в трубочку.
Не уходил я чисто из упрямства. Решил во что бы то ни стало достучаться и устроить Сëмке нахлобучку. Или вообще разойтись на веки вечные.
Я не предупредил, что приеду, но в Сëмкины свободные вечера это предполагается по умолчанию.
Я молотил руками и ногами, пока снизу не явился Áри с твёрдым намерением меня ушатать.
Надо сказать, что Сëмкины соседи — те ещё кадры.
Жильцы в нижней квартире постоянно меняются.
В прошлом месяце туда заехали три высокие длинноногие мулатки и кучерявый квадратный мужик.
Мулатки носят цветные короткие платья, ботильоны на шпильках, узкие джинсы, блестящие плащи и афропрически типа косичек, дредов или мелких кудрей.
Я считаю, что мулатки — проститутки, а кучерявый — сутенёр. Сëмка уверяет, что все четверо — блогеры-инфлюенсеры.
Как-то у Сëмки закончилась соль, и, вместо того, чтобы спуститься в магазин, он попëрся одалживаться к нижним соседям, как в старых советских фильмах. На самом деле, эта была разведывательная вылазка.
К Сёмкиному огорчению, ничего интересного в квартире снизу не обнаружилось. В коридоре несло шмалью и духами, в комнате на красном ковре с длинным ворсом валялись подушки. На полу сидела одна из мулаток. Она раскуривалась и предложила Сëмке, но он отказался.
Кучерявый принёс пачку розовой гималайской соли, сказал, что его зовут Ари и, если понадобится достать "что-то особенное, ну ты понимаешь", к нему можно запросто обращаться.
Сëмка ответил, что всё особенное может достать сам и ушёл.
"Если не можешь чего-то достать, значит оно тебе не упало", — сказал он мне позже и пожалуй был прав.
Узнав о моей проблеме, Ари выудил из кармана огромную звенящую связку с разными приспособлениями, потыкал в скважину, подбирая подходящее.
Через две минуты замок щёлкнул и провернулся.
Я поблагодарил, Ари ответил: всё путём, брат, и потопал вниз по лестнице.
Я растерялся, замялся в коридоре и даже перестал злиться.
А тут и Сëмка выплыл из ванной в одних тигрулях, обрадовался мне, сказал, что объявил верхнему соседу "битву децибелов", но "уже всё".
Ещё сказал, что луна в водолее — время повышенной чувствительности и буйного траха и потащил меня в комнату.
Позже мы валялись друг на друге среди игрушек. Я рассказал про набор отмычек и как кучерявый молниеносно вскрыл квартиру, прямо как в кино про ограбление. Сëмка не удивился. Ари — домушник со стажем, невозмутимо сообщил он.
Я вспомнил, что собирался поскандалить и попросил не запираться перед моим приходом. Сëмка возразил, что кругом бандиты и жулики, а на следующий день сунул мне в ладонь запасной ключ.
"Только не надумывай! — предупредил он. — Это для удобства. Моего".
Я ответил "ок".
Но пока шëл домой только и делал, что надумывал и постоянно улыбался.
Доверие — штука сложная и очень ценная.
Утратить его в миллион раз легче, чем обрести или восстановить.
Моё доверие к Сëмке началось с секса.
Раньше чтобы потрахаться мне нужно было прилично накидаться. Нетрезвым я избавлялся примерно от трети своих загонов, мог подкатить к кому-то или позволял подкатить к себе. Дальше всё происходило быстро, растягивать мне не нравилось. Чем дольше тянешь, тем уязвимее становишься.
После я по-быстрому смывался или смывались от меня, на этом всё и заканчивалось.
Сëмка был первым, от кого не захотелось сбежать прежде, чем он меня подловит и уличит в том, чего никому знать не полагается.
Сëмка не подозревал, но с ним кожура искусственности от меня отпадала.
С ним я верил в себя настоящего. И ещё я верил Сëмке.
И вот теперь Сëмка поверил мне. Я надеялся, что ключ означает именно это.
Я повесил полотенце на плечо и встал у раковины.
Несколько месяцев назад мне постоянно надо было куда-то идти — на тусовки, др, в боулинги и караоке, на концерты.
Идти, чтобы идти. Идти, чтобы не сидеть в четырёх стенах. Идти, чтобы не выделяться и не прослыть чудилой. Идти, чтобы не вспоминать о том унылом периоде, когда я не мог никуда идти и который хотелось стереть из памяти.
На днях мама поинтересовалась, где я пропадаю.
Я ответил что-то невразумительное.
Её беспокойство нависло надо мной, как грозовое облако. Это было обидно, на протяжении почти двух лет я веду себя вменяемо и не косячу.
Хорошо, хоть в мою в голову ни маме, ни брату не проникнуть даже при помощи высокооплачиваемого мозгоправа.
Сëмка выключил плиту, опять прищемил палец, заругался и сказал, что ящики — изобретение демонов.
— Для чего демонам ящики? — удивился я.
— Люди обрастают вещами и типа отдают свои души за материальные блага. Но бесполезный скарб счастья не приносит.
— Что же приносит?
— Хз! Ну идём? — Сёмка шлëпнул меня по заднице.
— Там дождь, наверно, будет.
Я тоскливо взглянул в окно: на небе, как назло не было даже самого завалящего облачка.
— Ну ты и лентяй! — возмутился Сëмка. — Князь Ратибор ленивый в подметки тебе не годился.
— Что за князь?
— Да так, был там один. В тринадцатом веке до нашей эры Восхождения Есуса.
— Иисуса?
— Есуса! — Сëмка нахмурился.
Не любит, когда его поправляют.
— И чем этот ленивый князь прославился?
Я выключил воду и обернулся.
— Ничем, ленился-ленился, пока не умер, — Сëмка пожал плечами.
— Может, котлет поедим? — предложил я.
— Мы только пожрали.
— Кофе — не еда.
— Зато тройные ленивцы — очень даже еда! Такими темпами не заметишь, как превратишься в мужика из "Я вешу 300 килограмм", — мрачно прибавил он.
Ленивцами Сëмка зовёт горячие бутеры с колбасой и сыром, а на реалити о толстяках подсел недавно и пересмотрел все существующие сезоны.
— У меня хороший метаболизм, — я поймал Сëмку за футболку, провёл пальцем по торчащим рёбрам. — У тебя тоже.
— Винни-Пух тоже так думал, — Сëмка подался ко мне. На всякий случай я прикрыл глаза, вдруг он меня поцелует. — Пока не застрял в норе кролика.
Он куснул меня за щеку, выкрутился и ушëл из кухни.
Я поморщился и потопал одеваться.
— Видишь, как два пальца, — констатировал Сëмка у подъезда.
— Что? — не понял я.
— Выйти из дома.
Он отдал мне пакет с решёткой, растопырил руки и погарцевал по бордюру.
Я молча пошёл следом.
Не объяснять же Сëмке, что его квартира как Нарния, зазеркалье или параллельное измерение.
В некоторые нестабильные моменты мне начинает казаться, что за пределами Сëмкиного дома ничего не существует. А главное, не существует нас.
То есть по отдельности мы где-то есть.
Я так точно.
Хожу себе в универ, бессмысленно таскаюсь по каким-то делам, изо всех сил стараюсь не облажаться и соответствовать представлениям окружающих.
А Сëмка...
Его я рядом не вижу.
И никто не фальшивит над ухом дурацкие песни, не заводит проигрыватель, не танцует безумные танцы, не травит байки, не ухаживает за почти домашним деревом, не зашивает драные игрушки.
Иногда ощущение ненадёжности усиливается и душит, как тревожная удавка.
К счастью, детская площадка, остановка, тротуар и проезжая часть выглядят по обыкновению серо и неприметно. Это умиротворяет. Семкина рука, которая то взмывает вверх, то падает вниз и задевает моё плечо — тоже. Чугунная решётка заземляет, как якорь.
За домом стоит очень вежливый бомж. Он узнаёт нас, здоровается и говорит: подайте, пожалуйста, семьдесят рублей.
Позавчера было пятьдесят, неделю назад сто тридцать, в прошлом месяце девяносто. Сëмка называет это "бомж-инфляцией".
У меня налички не водится, Сëмка выгребает мелочь из карманов и отдаёт честь.
— Благодарю. Извините за беспокойство. Бомжур! — говорит вежливый бомж нам в спины.
Если Сëмка в общительном настроении, то подолгу обсуждает с бомжом псиопы, крипту, инвестиции и масонские заговоры.
Но сегодня не до того.
На кирпичной будке между дворами пестрит новое граффити. Когда-то здесь были Симпсоны, потом Цой с микрофоном, потом девушка с букетом ромашек, потом просто надписи толстыми яркими буквами. Дольше недели граффити держатся редко, Сëмке нравится такая переменчивость, мне — нет.
Мы останавливаемся рассмотреть рисунок — пятиголового пса с головами разных пород.
Сëмка критикует несоблюдение пропорций и фоткает нас на фоне изображения.
Он вытаскивает решётку, аккуратно ставит на землю. Я достаю из рюкзака баллончик со специальной краской.
Плите на Сëмкиной кухне лет сто. Неудивительно, что в один прекрасный день решётка просто лопнула, причём в двух местах одновременно.
Сëмкин знакомый сварщик залатал образовавшиеся бреши за бесплатно, но места сварки отличались по цвету и не давали Сëмке никакого покоя. Он даже ночью как-то проснулся, понёсся к плите и принялся гуглить, чем красят чугун.
Пшикаем по очереди, чëрное покрытие ложится матово и ровно. Сëмка довольно мычит, заворачивает обновлённую решётку в бумагу, как показывал какой-то умелец с канала про ремонт бытовых предметов, и опускает в пакет.
В магазине, кроме шоколадин, я бросаю в корзину полоски плотного самоклеющегося фетра, Сëмка — фиолетовые гондоны и набор увлажняющих масок с поросячьей мордой.
Пожилая пара перед нами отказывается от кучи скрепышей, Сëмка победоносно улюлюкает и пихает их в карман, не обращая внимания на осуждающие взгляды кассирши.
На обратном пути мы даём крюка и заворачиваем к уличным тренажëрам.
Качков не видно.
Сëмка виснет на брусьях башкой вниз и настаивает, что надо подождать.
Я слоняюсь от шагомера до маятника, потом смахиваю рукавом пыль и устраиваюсь на скамье для пресса.
— Смотри не залипни, — Сëмка ржёт, наблюдая за моими вялыми движениями.
— Сам не залипни.
Специально для него делаю три по сто.
Когда-то я записался в качалку в доказательство того, что полностью восстановился. Спорт являлся одной из составляющих плана по реконструкции моей социальной жизни.
Одно время я тренил как помешанный. Сëмка рассказывал, что в универе принял меня за спортсмена.
Хотел поебаться с бруталом, а ты оказывается вот, он растянул мне щëки, как какому-то щенку.
И чë? Я набычился. Спортсмена будешь искать?
Не, неохота. Сëмка закинул на меня ноги и руки, и я немного расслабился.
Знаю, что ни с кем кроме меня он не трахается. Мы не обсуждаем, но я уверен в этом так же твёрдо, как в том, что меня зовут Ратмир и мне двадцать лет.
Качки появляются примерно через полчаса.
Сëмка сразу выделывается и крутит солнышко.
Затем он стаскивает куртку, сворачивает валиком и пихает мне под голову.
— Ты лежишь посреди циферблата. Над твоей макушкой двенадцать, в ногах — шесть. Твой мысленный взор перемещается по часовой стрелке, — монотонно начинает он.
Я закрываю глаза.
Сбоку негромко переговариваются качки. Наверняка, таращатся.
— Почувствуй своë тело. Его длину, ширину, глубину, пройди насквозь...
Расстояние между рёбрами и животом расширяется, грудная клетка раскрывается, пропускает меня через меня.
Я проваливаюсь.
Сëмка заточил зуб на качков после того, как они согнали нас с брусьев.
Мы сидели друг напротив друга и соревновались, кто кого пересмотрит. Сëмка выигрывал, я не сдерживался и моргал первым.
Наверняка, со стороны это выглядело странно, как и то, что Сëмка крепко держал меня за шею, а я его — за капюшон.
Качков было пятеро, они пришли со спортивными сумками, эспандерами и утяжелителями и заполонили всю площадку. Мне сразу захотелось свалить, но Сëмка, естественно, продолжил сидеть из принципа.
— Слазьте. Пообжимаетесь где-нибудь ещё, — обратился к нам один из качков.
Вообще-то он сказал это довольно добродушно. Но Сëмка разъярился и зашипел, как мадагаскарский таракан. У меня в детстве жили такие в пластиковом контейнере и шипели, похлеще змей.
Завязалась перепалка о том, кто имеет право занимать брусья.
Каким-то чудом мне удалось увести Сëмку. Но всю дорогу до дома он бушевал и грозился, что качки у него ещё попляшут.
С тех пор Сëмка повадился на злополучную площадку. Перед носами у качков он демонстративно болтался на брусьях, подтягивался и вертелся веретеном.
Я боялся, что он нарвëтся и таскался с ним. Уж что-что, а двинуть, если потребуется, смогу.
Однообразия Сëмка не выносит, а потому быстро переквалифицировался в тренера. Естественно, моего.
"Будешь качать мышцы осознанно. Типа через мозг, — сказал он. — А эти пусть завидуют молча".
Суть Сëмкиных тренировок в том, что команды нужно воспринимать на слух, выполнять мысленно, но сосредоточенно и с полной отдачей.
Через несколько таких занятий я внезапно понял, что тема рабочая, и мышцы у меня болят взаправду.
Я пристал к Сëмке, где он такому научился, но, как всегда, толком ничего не добился.
"Логично типа задействовать главный ресурс", — только и сказал Сëмка.
Качки наблюдали за нами с подозрением, а позже и с уважением.
Когда они задают вопросы, Сëмка умничает и сыплет терминами, в которых чëрт ногу сломит.
Я пытался гуглить его лекции, но запутался и ничего не понял.
На лавке для пресса мысли проясняются, и по пути домой я ощущаю себя отдохнувшим и очень голодным.
Сёмка пронзительно насвистывает, ему не терпится приладить решётку, и миссия с качками выполнена.
Пока он гремит тарелками и раскладывает котлеты, я методично обклеиваю фетром все стыки ящиков и дверей на кухонных шкафах.
— Зачем? — Сëмка замечает только после ужина.
Он уже успел приляпать нам обоим на лица розовые склизкие маски и теперь подозрительно осматривается.
— Просто.
Я не надеюсь, что он оценит, но, возможно, хотя бы не примется сразу отдирать.
— Просто, — задумчиво повторяет Сëмка.
Его глаз в обрамлении бело-розовых пятен дёргается.
— Угу, — я утыкаюсь в чашку.
Разводы на поверхности кофе напоминают Инь и Ян. Или зарождение новой галактики.
— Ясно.
Шуршит фольга, Сëмка с хрустом ломает шоколадку. Из коричневых квадратиков на столе складывается рожица с лукавой ухмылкой.