Дерево в окне

— У тебя щека как вторая башка.

Сëмка обрушивается на кровать, пружины истошно вопят.

— Или как твой недоразвитый брат-близнец. Типа такой сиамский уродец.

Он елозит по матрасу, мерзкий скрежет ножом вонзается в мозг.

— Если проткнуть тебе щëку спицей, - задумчиво рассуждает Сëмка. — Произойдёт бдыж или чпоньк?

Я пялюсь в стену.

— Или бах.

Коричневые цветы и корзинки на обоях реально стрёмные.

Из переплетения листков, лепестков и стеблей на меня мрачно таращится медвежонок-киборг.

Медвежонка придумал Сëмка.

Однажды мы валялись и угорали над какой-то билибердой до тех пор, пока у Сëмки не началась икота.

Отдышавшись, он взял мою руку и очертил пальцем по выцветшему узору. Силуэт и вправду напоминал зверька в броне и с бластером.

С тех пор стоит повернуться к той стене, медвежонок тут как тут — угрожающе берёт меня на прицел.

— Или трах!

Сëмка урчит по-тюленьи, тычется носом в шею под волосами, его стояк задевает бедро.

Я тут умирать собрался, а он опять за своё.

Зарываюсь лицом в подушку, башка разрывается на тысячу миллионов нано-частиц, челюсть пылает, в ушах звенит.

— Ты скучный, — Сëмка отползает.

Наволочка пахнет хозяйственным мылом, картошкой фри и спермой.

Эти запахи почему-то успокаивают.

На улице визжат дети и адски сигналят машины. Как серпом по яйцам.

Сëмка зевает с рыком, копошится, потом чем-то щёлкает и шуршит.

Приоткрываю один глаз, вижу Альбину.

— Ну нихрена себе!

— Чë?

— Подрочить решил, пока я умираю?!

— Не похож ты на трупа, — невозмутимо отвечает Сëмка.

— На труп.

— А?

— Не на трупа, а на труп.

— Ни на трупа, ни на труп. Альбина подтверждает.

Сëмка шлёпает меня мастурбатором.

— Отвали!

Я вслепую молочу ногами, не попадаю, но не сдаюсь.

— НЛП! - напоминает Сëмка.

— Ты достал со своим НЛП! Не работает оно! Доказано!

— Кем доказано? Мной другое доказано. У тебя бедное мышление!

— У самого тебя бедное!

— У меня очень даже богатое!

Сëмка откидывает Альбину, хватает грязно-розового безрогого носорога и лупит меня по пяткам.

Я перестаю сопротивляться, вытягиваюсь пластом и сливаюсь с кроватью, как рыба-прилипала с акулой. Буду лежнем лежать, пока не сдохну.

Или пока зуб не сгниет и не отвалится. Но он, падла, крепко держится, я проверял: пробовал шатать — сидит, как пришитый.

К Сëмке я припëрся от безысходности и с горя.

Страдать одному не хотелось, а дома покоя не видать, как своих ушей. Мать без разговоров отправила бы меня в стоматологию. Или того хуже — начала бы звонить брату, рассказывать, что я "как маленький" и твердить "ну скажи хоть ты ему, Серëж".

Серёгу я по-братски люблю, но его идеальность немного бесит.

Ладно, вру. Много. Меня сильно бесит быть довеском к образцовому старшему брату.

Пружины опять скрипят, Сëмка громко топает вон из комнаты.

Предатель бессердечный!

Плюшевые страхолюдины пялятся на меня печальными глазами. В них и то побольше сочувствия, чем в Сëмке.

Ветки дерева в окне трепыхаются, кое-где проклëвывается клейкая зелёная поросль.

Челюсть стреляет, я крепко зажмуриваюсь, стараясь не взвыть.

Вроде и пришёл сюда, чтобы все отстали, но сейчас обидно почти до слëз.

Из ванной раздаётся плеск воды. Сëмка распевает во весь голос: я видел сны, милорд, я видел сны, милорд.

Я закапываюсь в Сëмкины игрушки — повторю их судьбу, кончусь никому не нужный и брошенный.

Немного погодя вода выключается. В комнате появляется Сëмка. Он шлёпает босыми ногами, оставляя за собой вереницу мокрых следов.

Существование полотенец Сëмка игнорирует и утверждает, что от них кожа деревенеет, как дубовая кора.

В жёлтом застиранно-заскорузлом халате он похож на цыплёнка, которого изваляли в пыли и отпиздили.

— Вылечу тебя, так и быть. Только ща...

Сëмка вооружается огромными ножницами типа секатора. Я непроизвольно жмусь к стене и уже воображаю, как ножницы выковыривают мой зуб.

Или, как Сëмка привяжет один конец нитки к оконной ручке, а другой к зубу и вытолкнет меня со своего третьего этажа.

Но он просто кромсает картонный пакет из-под чудо-молока. Красные ошмётки летят на пол, с обоих сторон пакета образовываются прямоугольные окошки. Сверху Сëмка вкручивает проволоку в виде ручки.

— Кормушка, что ли?

— Допей, — вместо ответа Сëмка кивает на стакан с коричневой жижей.

— Не, зуб же, — отказываюсь. — Кого кормить-то собрался?

— Соловейку.

— Тут разве водятся?

— Пока нет, — Сëмка смотрит на меня, как на дебила. — На еду прилетит.

Он взбирается на подоконник и чуть не наполовину высовывается в форточку.

— Пизданёшься, — я приподнимаюсь на локтях.

Сëмка приматывает проволоку к ветке, хлопает форточкой и с жутким грохотом спрыгивает на пол.

— Всё! — торжественно объявляет.

— А зёрна? Или хлеб?

— Точно! — Сëмка галопом уносится на кухню.

Приносится с пачкой геркулеса и половиной чесночного багета, опять карабкается, сыпет крупу и агрессивно рвёт хлеб.

— Теперь точно всё!

Повторно бухается вниз, скидывает халат и одевается со скоростью света. Трусы, джинсы, моя футболка с серфером — свои он теперь не носит — свитер в дырках.

— Носки разные, — замечаю я.

— Это спецом, — отмахивается Сëмка. — Ну идём, чë разлëгся!

— Куда? — хмуро уточняю я.

— Ебать верблюдá, — Сëмка швыряет в меня толстовку. — Пока лежит, а то убежит, — я не шевелюсь, он закатывает глаза. — Зуб лечить! А то толку от тебя! Ни поржать, ни пожрать, ни потрахаться.

— Лечил уже, — говорю. — Он, тварь, болит

— Хррр, — Семка делает вид, что засыпает.

— Вообще не проходит.

— Хррр...

— Вырывать, наверно, придётся.

— Ну и норм! У тебя ещё зубов дохрена.

— В смысле — дохрена?! — я выхожу из себя. - Этот тоже нужен!

— Так пошли!!

Сëмка принимается раскачивать кровать. Вдобавок он снова поёт. И очень фальшивит.

Вставай милорд, пора пить чай,

Ведь для вина уже ты старый,

И ничего, что нету ног,

Есть на груди награды.

Сил сопротивляться нет, а Сëмка не отстанет. С большим трудом я отстыковываюсь от кровати, как громоздкий космический модуль от межгалактической станции.

После многочасовых мучений соображаю я плохо, обезбола выпил полпачки, но таблетки уже не помогают.

Сëмка ныряет между припаркованными у подъезда машинами, срезает по газону и, как на буксире, волочет меня к остановке.

Мы грузимся в автобус, Сëмка толкает меня на сиденье и втискивается между мной и недовольной бабкой с клетчатой сумкой-тележкой.

— Ты знал, что мудрые зубы не у всех растут? Не знал? Вот знай. Они типа как динозавры — пережиток прошлого и в современном мире не нужны. У меня ни одного мудрого зуба нет. Прикольно, да?

— Угу.

— Какой динозавр твой любимый?

— Хз.

— Ну какой, — докапывается Сëмка. — Подумай!!

— Да не знаю я.

— Подумай, говорю!!

— С длинной шеей, — отвечаю, чтобы отвязался. — Здоровый такой. Не помню, как называется.

— Бронтозавр?

Я жму плечом.

— Или диплодок?

Снова жму.

Сëмка достаëт телефон, гуглит, показывает картинки с доисторическими ящерами.

— Охуеть какие махины по земле топали, да? Ходячие дома, типа! Круто быть таким громилой, наверно.

— Они тупые были, — замечаю я. — Чем больше динозавр, тем меньше у него мозга.

— Зато безмятежные. Жили себе спокойно, жрали листья и не замечали мелкую хероту. Наверняка даже не поняли, когда метеорит прилетел.

— А у тебя какой любимый?

— Трицератопс, — отвечает, не задумываясь.

— Почему?

— Он мощный и травоядный. Сам не лезет, но любого может отхерачить рогами. Или костяными наростами на гребне.

— Ясно.

С Сëмкиной железной логикой не поспоришь, и я отворачиваюсь к окну.

Едем долго, пересаживаемся с автобуса на автобус, застреваем то на светофоре, то в пробках.

Высаживаемся в незнакомом районе на конечной.

— Мы где вообще?

Я озираюсь. Вокруг сплошные новые дома из бледно-жëлтого кирпича с серыми балконами.

— Ща придём, — Сëмка уверенно ведёт меня за собой.

На красной двери между горящими турами и "всё для взрослых" намалëван устрашающий белый клык.

— Тут зубной или что?! — хватаю Сëмку за локоть.

— Не уролог, не ссы! — ухмыляется.

— Не пойду! — упираюсь я. — Я врачам не доверяю.

— Этому можно, он свой.

— Да какой — свой?! — моему возмущению нет предела. — Привёз в какие-то ебеня...

— Ты доведёшь меня! — Сëмка придвигает своë лицо к моему. — Уже почти довёл, видишь!! — край века и подбородок у него вибрируют.

Его тик всегда немного пугает, я перестаю вырываться. Воспользовавшись заминкой, Сëмка давит на кнопку и пинком заталкивает меня внутрь.

Грудью он загораживает проход, выуживает бахилы из пластмассовой вертушки и выдаёт мне.

Бахил оказывается три, один на член, говорит и ржёт.

— Я новые резинки купил. Рогатые, — деловито сообщает Сëмка, пока мы обуваемся. — Ща тут по-шустрому порешаем, вернёмся и испытаем.

Я низко опускаю голову, сосредоточенно расправляю бахилы и надеюсь, что девушка за полукруглой стойкой глухая.

— Сиди тут, — Сëмка роняет меня в кожаное кресло. — Сиди! — он грозит кулаком и испаряется.

Пока Сëмки нет, я слепну от стерильной белизны и листаю журнал про путешествия. Соломенные зонтики, зелёные оазисы, голубые волны, золотые пески. На соседней странице мужчина и женщина ужинают на фоне гор и огней курортного города.

Мне тоскливо.

Мы с Сëмкой никуда, то есть совсем никуда, не ходим. Только в магаз за жрачкой, пивом или чудо-молоком.

Однажды пошли в кино, но фильм так и не видели. Как только свет погас, Сëмка перелез на мой пуфик и расстегнул ширинку. Я попытался его поцеловать, но целоваться он не любит. Он и прелюдии не особенно признаёт.

В тот раз Сëмка со мной всё-таки недолго поцеловался, и мы друг другу подрочили, благо на дневном сеансе помимо нас было всего пара человек в противоположном углу зала.

Не то чтобы мне такое не нравилось. Но временами я размышляю, как назвать происходящее между мной и Сëмкой.

Изначально я не планировал ничего серьёзного. Сëмка и серьёзное — понятия из разных вселенных.

Но что-то же меня с ним держит, приводит почти каждый вечер в страшенный дом на окраине, заставляет оставаться на ночь и скучать, когда Сëмка на работе....

— Гоу! — вырастает передо мной и пинает в кроссовок.

Я обречëнно плетусь следом.

В кабинете стоит кресло и остальные пыточные приспособления зубных садюг.

— Добрый день!

Из-за стола мне навстречу поднимается высокий загорелый мужчина в белом халате. На стоматолога он похож в самую распоследнюю очередь, скорее, на какого-то актёра или певца. Короче, того, кому пойдёт смокинг и дорогая машина.

— Здрасте, — блею и смотрю на Сëмку.

— Это Юра, — представляет Сëмка. — Он типа зубовный доктор.

— Врач-стоматолог, — с улыбкой поправляет Юра. — Это моя клиника.

— Ратмир, — пожимаю протянутую ладонь.

— У него вон чего! — Сëмка тычет пальцем в мою шарообразную щёку. — Ему типа лечили, а оно болит. Он боится теперь.

— Не боюсь я! — огрызаюсь и мечтаю прибить Сëмку прямо тут на месте.

— Сейчас посмотрим. Присаживайтесь, пожалуйста, — приглашает Юра.

Я осуждающе поглядываю на Сëмку — не ожидал такой подставы — ему предсказуемо параллельно.

Но не сбегать же теперь.

С тяжёлым вздохом я взгромождаюсь на кресло.

— На вот. Жми, если больно будет.

Сëмка бросает мне на колени зелёную хрень с глазами. При ближайшем рассмотрении хрень оказывается мягким огурцом-антистрессом.

Медсестра, круглая и юркая, как каучуковый мячик, гремит инструментами, пытка начинается.

Юра — хороший врач, что, как ни странно, меня огорчает.

Пока он обкалывает мне десну, чем-то жужжит, стукает и ковыряет, я беспрерывно думаю, что связывает Сёмку с этим приличным красавцем-доктором.

Каналы чистить больно, и я уже ни о чëм не думаю, только зажмуриваюсь, тискаю огурец и почти не дышу.

— Три дня придётся принимать антибиотики, — Юра выписывает рецепт. — Не пить алкоголь, не париться, избегать физических нагрузок.

Я благодарю. Челюсть зудит, но опухоль спала.

— Почему так дёшево? — недоумеваю на стойке.

— Скидка от доктора, — девушка-администратор улыбается и подаёт мне терминал.

— Дёшево ему! — встревает Сëмка. — Щас всё потратим, не ссы! Чудо-молока купим и вкуснях. И гондоны с пупырками, а то мне вчера только на рогатые хватило.

Я убираю карту в кошелёк и торопливо иду на выход.

***

— Ты просто обязан мне дать, — трещит Сëмка в автобусе на обратном пути. — Я тебя исцелил, а физуху тебе запретили. Мм?

Я молчу, но Сëмке мой ответ и не нужен.

— Инфекция все твои нервы пожрала! Как злобный монстр. Так Юра сказал.

— Откуда ты его знаешь? — спрашиваю я.

— Связи, — Сëмка напускает на себя таинственность. — Я много кого знаю.

— Ну правда, откуда?

— Я типа его наставник. Ну то есть был наставником.

— Это как? Где? — не понимаю, врёт Сëмка или нет.

— У него непруха шла, и я подключил его к денежному эгрегору.

Сëмка дышит на стекло, рисует рожи, солнце в очках и члены на курьих ножках.

Яснее мне не становится, что такое эгрегор я представляю довольно смутно.

— И что потом? — я притворяюсь, что всё понял.

— Видал же! — Сëмка старательно выводит цветок с зубастой пастью. — Клиника своя у человека.

Мы затариваемся чудо-молоком, варениками с вишней, пупырчатыми гондонами, халвой с семечками и острой бастурмой.

— Пробей подешевле, Юлëк, — говорит Сëмка на кассе.

— Без базара, — басит громадная девица с короткой стрижкой и пирсингом в носу.

Каждый продукт она заменяет товаром по акции и жалуется, что вчера случайно продала пиво малолетке и схлопотала нагоняй.

— Здоровенный лось! Борода по грудь! А восемнадцати нет.

— Щас не разберёшь, кому сколько, —сочувствует Сëмка. — У меня вот постоянно паспорт за пиво просят.

— Я б у тебя тоже попросила, — гыкает Юлëк. — И у друга твоего.

— Мы с Раткой типа дети, ага! — Сëмка хлопает меня по плечу и ржёт.

Я складываю продукты в пакет и даже не злюсь за дурацкое прозвище.

***

— Сëм, а почему ты себя не подключишь? К денежному эгрегору.

Мы сидим на подоконнике и едим вареники вприкуску с халвой и бастурмой. Сочетание острого, солёного и сладкого мне неожиданно нравится.

Сëмка сказал, что Америку я не открыл, и вся империя фастфуда построена по принципу контрастного воздействия на вкусовые рецепторы.

— Зачем? — удивляется Сëмка. — У меня всё есть.

— Разбогател бы, что-нибудь своё тоже открыл. Деньги всегда нужны.

Этому умнику иногда приходится элементарные вещи объяснять.

— Нужны, потому что ты так думаешь. А мне всё само в руки плывёт. Я типа жирная приманка на удачу!

Сëмка надкусывает вареник, вишнёвый сок течёт по подбородку. Я промокаю его полотенцем и прислушиваюсь.

— Видал! — Сëмка стреляет в меня из пальца. — Соловейка прилетел. У меня свои эгрегоры, — удовлетворённо заключает он и накалывает кусок халвы на вилку.

— А у меня?

Зуб совсем не болит, рогатые гондоны прикольные, пупырчатые скоро испытаем, настроение у меня отличное.

— У тебя... — Сëмка оценивающе щурится. — И у тебя свои.

— Какие? — допытываюсь я.

— Откуда мне знать? Сам догадайся.

Сëмка набивает рот едой. Мне очень хочется его поцеловать, но не уверен, что он согласится.

Поэтому я просто смотрю то на Сëмку, то в окно.

Ветер болтает кормушку на ветке, волнуются зелёные листочки, соловейка выводит трели-свистелки.