47
Уже восьмой месяц. Вечер. В комнате тепло, воздух плотный, в окне — огни города, но Мадонна не замечала ни погоды, ни света, ни звуков за стенами. Она сидела на кровати, медленно, почти мучительно опуская ноги на пол, будто каждое движение — маленькая битва. Живот был тяжёлый, дышать сложно, тело натянуто до предела, как струна, которая вот-вот порвётся.
Рядом не было никого. Ни Олега, ни детей — они ушли за продуктами, в аптеку, просто выдохнуть. И хотя она знала, что скоро они вернутся, сейчас — это "скоро" казалось вечностью.
Она попыталась встать. Одной рукой оперлась о кровать, другой зацепилась за спинку стула, но тут же села обратно — ноги подкашивались, поясница жгла.
— Чёрт... — прошептала она, прикусив губу.
Она всегда говорила: беременность — это не инвалидность.
Гордо, громко, с вызовом.
Бегала на каблуках, носила сумки, таскала Данте на руках, не просила помощи, отмахивалась от заботливых фраз.
Но теперь...
Теперь даже чтобы встать — ей нужна была опора.
Чтобы поесть — тарелка не должна быть далеко.
Чтобы лечь — подушки должны быть подложены правильно, иначе — тупая боль под рёбрами.
Чтобы заснуть — нужен Олег. Его рука. Его дыхание рядом. Он стал не просто мужем, не просто отцом её детей — он стал якорем.
Мадонна села снова, уставившись в никуда.
— Ну и где ты, блядь, моя неинвалидность? — пробормотала она, и почувствовала, как глаза наполняются слезами.
Не от боли. От бессилия.
В этот момент зазвенели ключи в замке.
Она не успела вытереть лицо.
— Донна? — послышался голос Олега. — Мы тут. Данте уронил йогурт. Регина нашла чебурек.
Он зашёл и сразу замер. Увидел её глаза. Подошёл.
— Всё? — тихо.
— Всё. — так же тихо.
Он не стал говорить «держись». Он просто присел рядом и обнял.
А она уткнулась в него, зарылась в его плечо и прошептала:
— Я всё ещё сильная. Но, пожалуйста, будь рядом. Мне нужно хоть что-то, на что я могу опереться.
— Я рядом. Пока ты не скажешь "отстань". И даже потом не уйду.
— Мама, я получила сегодня пять по русскому языку! — Регина влетела в комнату, будто ветер с криками, с портфелем наперевес и сияющей гордостью в глазах.
Мадонна лежала на диване, с подушками под спиной, в мягком халате, вся расплывшаяся и уставшая, с животом, будто у неё внутри прячется планета. Глаза были полузакрыты, но от дочернего крика она тут же встрепенулась.
— Правда?.. — голос слабый, но в нём вспыхнуло тепло. — Ну иди сюда, гений.
Регина бросила рюкзак и кинулась к ней, аккуратно, как её учили: у мамы в животе малыш, не прыгай, не дави. Она прижалась к боку Мадонны, с гордостью вытаскивая из тетради страницу с яркой пятёркой, подчеркнутой красной ручкой.
— Учительница сказала, что я написала без одной ошибки!
Мадонна погладила дочь по голове.
— Вот видишь. Я тебе говорила — ты не просто дерзкая, ты ещё и умная. Опасное сочетание.
— А Данте сказал, что я зануда, когда читаю вслух, — хмыкнула Регина.
— Потому что он пока знает только три слова: "мама", "сука" и "блять", — фыркнула Мадонна, и обе рассмеялись.
Из кухни донеслось:
— Я всё слышу, — пробурчал Олег. — И вообще, "мама" — это основа мировоззрения.
— Папа, иди тоже похвали! У меня пять!
— Пять?! Тогда вечером — мороженое. И даю тебе официальное разрешение не делать домашку до завтрашнего утра.
— Пап! А ты говорил, что так нельзя! — воскликнула Регина.
— Да, но пятёрки меняют людей. Особенно тебя. Ты сегодня — моя гордость.
Мадонна снова улыбнулась, и впервые за день не чувствовала тяжести — только любовь.
Пока Мадонна сидела с Региной и Данте на полу в гостиной, вокруг них рассыпались карандаши, фломастеры, бумага в пятнах краски и крошках печенья. Регина рисовала корону на мамином животе, Данте размазывал зелёный маркер по себе и полу, а Мадонна, смеясь, пыталась что-то подрисовать, то ли слона, то ли бегемота.
И вдруг — как вспышка.
Боль в спине. Жгучая, острая, будто кто-то воткнул туда нож и проворачивает. Она вздрогнула, всё лицо перекосилось, и в следующую секунду она уже не могла ни вдохнуть глубоко, ни пошевелиться.
— Мам?.. — Регина замерла, заметив, как у Мадонны вытянулось лицо.
— Ааа… блять… — вырвалось сквозь зубы. Она инстинктивно обхватила живот, потом упёрлась рукой в пол, пытаясь подняться, но не смогла. — Спина… чёрт, чёрт…
Данте подполз ближе, с испуганными глазами.
— Мам, ты как?
— Не трогай… — прошептала она, морщась.
Слёзы подступили от боли и страха. Она знала, что это может быть — поясница, напряжение, неудачное движение… но боль была такой яркой, что в голове вспыхнуло: всё, началось, раньше времени.
— Регина! — почти прохрипела она. — Звони папе. Сейчас. Телефон на столе. Быстро!
Девочка метнулась, с трясущимися руками, включила экран.
— А как звонить? Где?.. Ааа! —
— Голосом! Голосом, просто скажи — «позвонить папе!»
— Позвонить папе!!! — закричала Регина в телефон. Аппарат завибрировал, пошёл гудок.
Олег ответил с третьего.
— Алло?
— Папа, маме плохо! Спина! Она не может встать! —
Олег замолчал на долю секунды.
— Я выезжаю. Пусть не двигается. Всё, я рядом.
Связь оборвалась.
Мадонна дышала поверхностно, закрыв глаза.
— Держитесь рядом, ладно?.. Всё будет хорошо… просто... обнимите меня, только не сильно…
Регина с Данте прижались с двух сторон.
И в этот момент, среди боли, паники и детских сердечек рядом, она вдруг поняла, что боится не боли.
Она боится, что не сможет быть сильной.
И в то же время — именно сейчас она сильная как никогда.
Регина смотрела на маму, и всё внутри неё сжалось. Лицо Мадонны — бледное, искажённое болью, губы прикусаны, глаза закрыты. Она дышала тяжело и коротко, будто через эту боль пробивалась к каждому вдоху.
— Мам… — Регина прошептала, а потом голос предательски дрогнул. — Мам, мне страшно… — и уже не смогла сдержаться. Слёзы покатились по щекам, дыхание сбилось, руки затряслись.
— Я боюсь, мама… —
Мадонна открыла глаза, с трудом повернула голову, увидела, как дочка тихо плачет, кусая губу и прижимаясь к её колену. Данте стоял рядом, растерянный, с большим маркером в руке и взглядом, полным недопонимания.
Сквозь боль, сжав зубы, Мадонна потянулась к дочери и еле слышно выдохнула:
— Не плачь, детка… я с тобой… я тут… всё хорошо… просто больно… но я держусь, слышишь? Для тебя.
Регина кивнула, сквозь слёзы.
— Я не хочу, чтоб ты умирала…
— Эй… нет… никто не умирает… — Мадонна слабо улыбнулась, хоть и тряслись пальцы. — Просто спина, глупая спина… ты ж знаешь, она у меня как у старушки.
Она протянула руку — дрожащую, с напряжёнными пальцами — и погладила дочь по щеке.
— Ты моя храбрая девочка… А теперь послушай… Папа уже едет. Всё будет хорошо. Ты же старшая. Плакать можно… но бояться — не надо. У нас с тобой Данте, да? Мы же должны держать оборону, как герои.
Регина всхлипнула, вытерла глаза рукавом, кивнула.
— Я с тобой… Я буду держать твою руку.
И она крепко вцепилась в пальцы матери, маленькими ладошками. Данте подошёл с другой стороны, обнял за плечо, не зная, что сказать, но просто был рядом.
И вот — Мадонна, лежащая в боли, с двумя детьми, прижатыми к бокам, поняла: страшно не ей. Страшно им. И ей придётся быть сильной — даже через слёзы.
Олег вбежал в гостиную, будто ветер, громко хлопнув дверью. На ходу скинул куртку, бросил ключи на пол, даже не заметив. Его взгляд метнулся к дивану — и сразу к полу.
Мадонна лежала, опершись на подушки, одна рука сжата в кулак, другая — в ладонях Регины. Данте прижимался к её боку, испуганный, но тихий. Регина смотрела на отца заплаканными глазами, лицо в слезах, губы дрожат.
— Папа! — всхлипнула она. — Ей больно… сильно…
Олег опустился на колени рядом. Всё в нём сжалось.
— Донна… я здесь… — он взял её за руку, пальцы были ледяные. — Дыши, слышишь? Я с тобой.
Мадонна чуть приоткрыла глаза.
— Спина… прострелило. Я не могла встать. И дети испугались… — прошептала она, сжав его ладонь.
— Всё, всё… уже не одна… — он посмотрел на детей. — Солнышки, идите, пожалуйста, в комнату. Сейчас. Я скоро вас позову, хорошо?
— А с мамой всё будет? — спросила Регина, голосом, в котором всё ещё дрожала паника.
— Обещаю. Я рядом, и я всё сделаю. А вы сейчас — моя подмога. Идите, посидите, ладно?
Дети ушли, Регина обернулась ещё раз на пороге.
Олег провёл ладонью по лбу Мадонны.
— Тебя к врачу? Или скорая?
— Нет… — она с трудом мотнула головой. — Просто дай мне руку. Пусть пройдёт. Немного. Мне просто нужно... чтобы ты был.
Он молча сел рядом, обнял сзади, осторожно, как стекло.
— Я здесь, Донна. Не отпущу. Даже если ты попросишь.
Она положила голову ему на плечо, глаза закрылись.
— Я и не попрошу.
Мадонна снова простонала — глухо, сдавленно, будто звук вырвался из глубины её тела сам по себе. Она изогнулась чуть вперёд, вцепившись пальцами в Олега, словно его плечо могло быть якорем в этом волнующем, рвущем болью море.
— Тсс… тише, Донна, я тут… — Олег обнял крепче, почти полностью охватив её, глядя на то, как её лицо искажается, как губы побелели от сжатия. — Дыши… со мной. Вдох… выдох… слышишь?
— Я не могу… — выдавила она, зубы стиснуты, всё тело как камень. — Слишком больно… я не могу…
— Можешь, — сказал он, уже жёстче, низким голосом, как будто перед боем. — Потому что ты мать моих детей. Потому что ты сильнее этой боли. Посмотри на меня.
Она попыталась, сквозь слёзы и спазмы, поднять взгляд. Олег держал её лицо в ладонях — уверенно, крепко, по-мужски.
— Сейчас мы с этим справимся. Вместе. Потом я отвезу тебя куда скажешь. Хочешь — хоть в клинику, хоть в Тай обратно. Главное — сейчас.
Он опустил голову, прижался лбом к её лбу.
— Я тебя держу. Всё пройдёт. Только потерпи чуть-чуть.
И она кивнула. Не потому что стало легче — потому что с ним действительно можно было выдержать и это.
И вдруг — тишина.
Как будто кто-то резко выдернул шнур из розетки: боль ушла. Резко, внезапно. Мышцы отпустили, дыхание разжалось, пальцы соскользнули с его плеча.
— Донна?.. — Олег почувствовал, как её тело стало мягким, будто стекло растаяло у него в руках. — Донна!
Он резко отстранился, посмотрел ей в лицо. Глаза закрыты. Губы приоткрыты. Она не отвечает.
— Донна! — громче. Он похлопал её по щекам, легонько, но резко. — Эй! Ты чего, блядь?! Не смей! Открой глаза!
Но она не шевельнулась.
— Родная… — голос его сломался. Этот хрип вырвался почти животным, в нём был страх, злость, беспомощность. Он прижал её к себе, крепко, почти отчаянно. — Ну пожалуйста… не пугай меня так…
Он приложил ухо к её груди. Биение. Есть. Ровное, тихое. Она просто… вырубилась.
От перегрузки. От боли. От всего.
— Ты слышишь, — прошептал он, прижавшись к её лбу. — Всё прошло. Всё. Я здесь. Я тебя не отпущу. Не в этой жизни.
И в этой хрупкой тишине, с её телом у себя на руках, он впервые за долгое время позволил себе прослезиться. Не как мужчина, не как боец. А как человек, который слишком сильно любит.