43
Утро выдалось солнечным, но для Мадонны это была слабая компенсация. Она сидела на краю дивана в старом халате Людмилы, с лицом белее подушки, и потирала висок.
— Твою мать… опять… — пробормотала она и медленно поднялась, направляясь в сторону ванной.
На кухне закипал чайник. Людмила резала зелень к омлету, в халате с вышитыми гвоздиками.
Олег зашёл, почесав затылок, в мятой футболке.
— Мам, у тебя есть что-нибудь, что поможет Донне?
Людмила подняла глаза.
— А что случилось?
— Тошнит её опять. С утра. Плохо прям.
— Так… Она ж уже шестой месяц. Уже ж не должно!
— У Донны всё по-своему, — буркнул Олег. — Если обычная беременность — это сериал, то у неё — артхаус с элементами ужаса.
Людмила вытерла руки о полотенце.
— Секунду, сделаю ей воду с лимоном и имбирём. И ещё кое-что добавлю. Но ты ей скажи — пусть хоть ложку йогурта с утра ест. Нельзя на голодный желудок. Тем более с таким пузом.
— Ты ей сама скажи. Я ей в такие моменты слово скажу — она мне в глаз может дать. С любовью, конечно, но всё равно больно.
Людмила хмыкнула.
— Женщины сильные, значит. Ничего, прорвётесь. А если не поможет — поедем к моей бабке в деревню, она ей заговор сделает. Ну, на крайний случай.
Олег усмехнулся и пошёл обратно. В коридоре донёсся глухой стон:
— Олееег… я опять блеванула твоим кофе…
— Да это честь для него. Значит, сильный был кофе, — ответил он, заглядывая в ванную.
Людмила уже ставила перед ней чашку.
— Доча, пей, пока тёплое. И не выпендривайся. Это лучше, чем твой токсикоз. Проверено поколениями.
Мадонна осторожно сделала глоток — пряный запах имбиря, кислинка лимона, тёплая рука Людмилы на плече. На миг показалось, что полегчало. Она прикрыла глаза, выдохнула.
— О… вроде отпускает, — прошептала она.
— Вот, видишь? А ты не верила, — с довольным видом сказала Людмила, вытирая стол.
— Мам, может, я даже не умру сегодня, — слабо усмехнулась Мадонна, облокотившись на стол локтем.
Олег выглянул из коридора с кружкой в руке.
— Как дела у умирающей королевы?
— Корона в блевотине, но я держусь, — ответила она.
Но не прошло и минуты, как всё внутри сжалось. Водой с лимоном. Имбирём. Желудочным отчаянием.
— Олег… — хрипло выдохнула она и резко встала, прикрывая рот ладонью.
Олег отреагировал сразу, уже отворяя дверь в ванную.
Она успела добежать, но эффект был молниеносным. Рвота вышла легко, почти без предупреждения — будто организм мстил за попытку наивного облегчения.
— Боже, блядь, сука… — простонала она, хватаясь за унитаз. — Опять… этой… чёртовой… водой…
Олег встал сзади, положил руку ей на спину.
— Тебя вырвало водой?
— Меня водой вырвало! Понял?! Даже бабушкиной любовью! Я проклята! Убейте меня!
Из кухни донёсся голос Людмилы:
— Да ладно тебе! Значит, организм очищается! Лучше с утра, чем вечером!
— Я бы лучше вечером. Или в следующей жизни, — буркнула Мадонна, откидываясь на холодную плитку пола.
Олег сел рядом, опершись спиной о стену.
— Хочешь, я тебя обниму?
— Если только одной рукой. Второй подай воду. Чтобы я знала, чем ещё можно блевануть через полчаса.
Мадонна сидела за деревянным кухонным столом, слегка сутулившись, обхватив руками тёплую кружку. Пальцы были тонкие, чуть подрагивающие. Взгляд — рассеянный, тусклый. На ней — старая мягкая кофта Олега, чуть великовата, с запахом табака и его тела. Её щёки были бледны, губы пересохли, волосы собраны в небрежный пучок, как у женщины, которой уже давно не до отражения в зеркале.
На столе парил омлет с зеленью, рядом — домашние сырники, мед, ягоды, резаный хлеб. Дети ели с шумом: Данте вмазал ложкой по тарелке и радостно смеялся, Регина что-то рассказывала бабушке, запихивая сырник в рот. Всё жило, двигалось, звучало — кроме неё.
Мадонна молча наблюдала, как их мир крутится вокруг еды, движения, простых удовольствий. А её мир — замер, завяз в слабости и тошноте. От одного запаха свежей зелени скулы сводило.
Олег сидел напротив. Его взгляд был прямым, сосредоточенным. Он не спрашивал, не суетился — просто наблюдал. Как хищник, но не для нападения, а потому что не умел по-другому. В его чертах — напряжение, тонкое раздражение на бессилие перед её болью. Он не был нежным — он был настороженным, мрачным, но в этой сдержанности жила глубокая тревога.
— Ты ничего не ешь, — сказал он глухо, больше утверждая, чем спрашивая.
Мадонна не ответила сразу. Только отвела глаза в сторону, будто от этого стало чуть легче.
— Не могу. Всё будто камень во рту. Даже запах убивает.
Он сжал вилку сильнее. Скрипнула ручка.
— Ты не можешь вот так… всё время. Надо хоть что-то. Иначе сляжешь к чёрту.
Она посмотрела на него. Медленно, устало, но с вызовом.
— А ты думаешь, мне нравится быть в этом теле? Быть слабой, беспомощной? Не контролировать себя?
Он чуть подался вперёд. В голосе — напряжение, как у человека, который не привык чувствовать бессилие и не знает, куда деть злость от собственной беспомощности.
— Я просто не хочу, чтобы ты валялась без сил. Мне нужно, чтобы ты была живая. Чтоб ты в глазах оставалась. Поняла?
Молчание. Их взгляды сцепились на мгновение, и в нём не было нежности — но было что-то сильнее. Упрямое чувство, будто канат между ними — грубый, натянутый, но не рвётся.
Мадонна опустила голову. Потом, тихо:
— Я попробую чай с сухарём. Только чтобы не сладкий. И без запаха.
Олег встал. Молча подошёл к буфету, отломил кусочек подсушенного хлеба, налил свежий тёплый чай — без сахара, без лимона, как она хотела. Поставил перед ней. Ничего не сказал. Только задержался рядом чуть дольше, чем нужно, глядя на её пальцы, сжимающие чашку. Затем пошёл обратно к своему месту.
Людмила мельком взглянула на них обоих — на сдержанность, на эти молчаливые диалоги без слов — и больше ничего не сказала. Просто налила детям молока.
А за окном вставало солнце, лениво и устало — как и она.
Мадонна медленно поднялась из кресла, придерживаясь за подлокотник, будто под ней не было пола, а зыбкая вода. Живот — большой, как будто не шестой месяц, а восьмой. Тело тянуло вниз, как якорь, каждая мышца будто ныла изнутри. Она выпрямилась, опершись рукой о спинку дивана, и тихо выдохнула, тяжело, как будто несла что-то большее, чем просто ребёнка.
Её пижамная рубашка — тонкая, с распахнутыми пуговицами снизу — подчёркивала округлый, твёрдый живот. Он уже не скрывался под одеждой, не был частью силуэта — он был отдельным миром. Новый человек, который каждую ночь толкал изнутри, перекатывался и заставлял её вскакивать от резкого боли в пояснице. Но она не жаловалась — только хмурилась и сдержанно втягивала губу, если совсем уж накрывало.
Олег стоял у окна с телефоном, разговаривал вполголоса. Как всегда — собранный, уверенный, будто всё под контролем. Но когда он заметил, как она тяжело ступает по комнате, тут же оборвал разговор:
— Я перезвоню.
Он подошёл быстро, не суетясь, просто взял её за локоть, поддержал. Без лишних слов.
— Чего ты ходишь, как будто мир на тебе держится? — спросил, хмуро глядя на неё.
— А не держится? — ответила она слабо, не глядя в глаза.
Он не стал спорить. Только провёл рукой по её спине, ниже — по талии, где она почти исчезла, слилась с формой живота.
— Скоро же уже. Через пару дней узнаем, кто там. Готова?
Мадонна прикрыла глаза.
— Я не знаю. Я просто хочу знать, что он… или она… здоровы. Мне всё равно, кто там. Главное, чтобы дышал. Чтобы жил.
— Будет жить. Всё нормально, — глухо сказал он, смотря вперёд, куда-то мимо неё, как будто сам себя убеждал. — Только ты не падай, Донна. Слышишь? Только ты не ломайся.
Она молча кивнула. Он взял её ладонь, сжал. Не по-нежному — крепко, надёжно. Как будто напоминал: он — здесь. Хоть и не всегда знает, как быть. Хоть и не умеет ласково. Но он держит.
Вечер опускался на дом мягко — не спеша, с золотистым светом в окнах, ароматами запечённого хлеба и чем-то томным в воздухе. Мадонна провела весь день в каком-то странном напряжённом покое, как будто знала, что сегодня мир изменится.
На кухонном столе стоял аккуратный, почти безупречный торт. Белая глазурь, тонкие золотые линии, надпись на поверхности: «Мы уже с вами». Внутри — цвет, который расскажет самое важное. Она специально не смотрела, пока пекли. Хотела удивиться. Хотела, чтобы этот момент был не только для неё.
В комнате собрались все: дети — на полу, с играми, Олег — молча, с руками в карманах, чуть напряжённый, как всегда, когда дело касалось чувств. Людмила поправляла волосы, Олег-старший открывал вино. Воздух был плотный от ожидания.
— Мам, пап, — сказала Мадонна, немного волнуясь, — можете вы… разрезать? Вместе. Мы решили, что это будет правильно.
Людмила взглянула на сына, потом на Мадонну — и её лицо смягчилось.
— Ты уверена? Это же ваш момент...
— Нет, он наш. Все вместе. Это наша семья теперь. Без вас — ничего бы не было.
Олег-старший молча кивнул и встал рядом с женой. В его движениях было что-то тяжёлое, но уважительное. Он не был из тех, кто говорит лишнее — это он передал Олегу. Людмила взяла нож, Олег-старший положил ладонь сверху, и вместе они разрезали торт.
Тишина — на мгновение, как затаившееся дыхание перед бурей.
Потом первый кусок медленно разошёлся, и в разрезе показался не один цвет… а два. Розовый и голубой. Чёткие, яркие, как обещание.
— О… Господи… — выдохнула Людмила, и дрожь в голосе была предательски заметна.
Мадонна прижала ладонь к губам, чувствуя, как в горле встаёт ком, и не смогла сдержать слёз.
— Двойня… мальчик и девочка… — прошептала она, будто сама себе, будто всё ещё не веря.
— Ты издеваешься… — глухо произнёс Олег, стоя в углу, и вытер лицо ладонью. — Это точно?
— Абсолютно, — кивнула она, не сдерживая слёз. — Сегодня на УЗИ. Два сердца. Два маленьких мира.
Людмила разрыдалась — несдержанно, по-настоящему. Прижала ладонь к груди, подошла к Мадонне и обняла её так, как будто боялась отпустить.
— Ты даже не представляешь, что ты мне дала… — шептала она. — Я думала, что уже ничего не удивит. А теперь…
— Теперь у нас будет целая армия, — сухо пробурчал Олег, подходя ближе. Он смотрел на неё с выражением, в котором были испуг, восхищение и что-то почти нежное, но твёрдое. — Ты знала?
— Нет. Я догадывалась. Но хотела, чтобы ты узнал так.
Он кивнул. Потом — неожиданно — подошёл ближе, наклонился и коснулся её живота губами. Молча. Без слов. Без пафоса.
Дети аплодировали, не до конца понимая, чему, но чувствуя важность момента. Данте закричал:
— Я хочу братика и сестрёнку сразу!
— Тебе повезло, — усмехнулся Олег, — получишь всё и сразу. Только учти: теперь ты не младший.
— А я всё равно главный! — закричал Данте.
А в это время Мадонна стояла, окружённая родными, и плакала — тихо, глубоко, с тем редким чувством, когда в жизни наконец-то становится по-настоящему светло.
Ночь в доме была тёплой и тишиной пахла, как старый сад после дождя. В гостиной ещё тлел свет — кто-то не выключил ночник, забыв о нём в суете эмоций. За окнами шелестела листва, и где-то вдалеке скулил поезд, будто напоминание о мире за пределами их личного покоя.
Мадонна лежала в кровати, повернувшись на бок, с подушкой между колен — живот стал тяжёлым, и удобство теперь было роскошью. Она не спала. Просто смотрела на стену, поглаживая медленно свой живот, чувствуя, как кто-то из двоих внутри толкнулся слабо, будто отозвался на её мысль.
Дверь тихо приоткрылась. Олег вошёл почти бесшумно, как всегда — уверенно, даже ночью, когда все спят. Он не зажигал свет, только сел рядом, на край кровати. Тень от его фигуры легла на неё мягко, как защита.
— Ты не спишь, — сказал он глухо, даже не спрашивая.
— А ты меня чувствуешь? — спросила она в полусмехе, не открывая глаз.
— Всегда чувствую.
Он медленно нагнулся и поцеловал её в висок. Поцелуй был почти невесомый, как дыхание. Потом — ниже, к щеке. А потом — на губы. Долго, мягко, с тем редким для него вниманием, которое он прятал от всех, кроме неё. Только в темноте. Только наедине.
— Я в тебе теряюсь, — прошептал он. — С каждым днём всё сильнее. Словно у меня больше нет берегов, только ты.
Мадонна открыла глаза. В них стояли слёзы — от усталости, от любви, от тяжести и лёгкости одновременно.
— Ты же не говоришь такое, — шепнула она. — Ты ведь при всех даже «люблю» не можешь вымолвить…
— Я не умею на людях. У меня всё ломается внутри, когда смотрят. Но ты… ты — это другое. Я тебя не хочу делить ни с кем. Даже с воздухом.
Он провёл ладонью по её животу, осторожно, будто боялся потревожить тех, кто спит внутри.
— Два сердца внутри тебя. И моё — между ними.
Мадонна вздохнула. Её руки нашли его лицо — немного небритое, упрямое, настоящее.
— Ты изменился, — прошептала она. — Ты стал мягче.
Он усмехнулся тихо, грубо.
— Нет. Просто я слишком сильно тебя люблю, чтобы оставаться камнем. Но это только для тебя. И только ночью. Днём — я всё так же мудак.
— Ты — мой мудак, — усмехнулась она сквозь слёзы. — И ты всё ещё не знаешь, как держать меня за руку правильно.
Он взял её ладонь. Сжал — не крепко, не властно. Наоборот — аккуратно, с сомнением.
— Так?
— Уже лучше.
Они лежали рядом, и ночь плыла над ними, дышала вместе с ними. А в груди у Мадонны билось три сердца. Одно своё, два — от него. И всё было тихо. И всё было правильно.
— Я хотела обсудить роды, — сказала Мадонна в полутьме, лёжа на спине, глядя в потолок.
Олег лежал рядом, руки под головой, взгляд уставился в пустоту, но как только услышал её голос, повернул голову к ней.
— А чего там обсуждать? — спросил он просто, будто речь шла о чем-то бытовом.
— Ну, у нас будут… парные роды? — её голос дрогнул, неуверенность скользнула между словами.
Олег приподнялся на локте, прищурился.
— Глупый вопрос, — сказал негромко. — Конечно.
Мадонна повернула к нему лицо, в глазах стояла лёгкая тревога.
— Ты же всегда говорил, что не выносишь боль, слёзы, врачи…
— Я не выношу, когда тебя нет рядом, — перебил он. — Ты рожать будешь, не одна. Это ясно. Кто, как не я, будет тебя держать за руку и орать на врачей, если они косячат?
Она засмеялась тихо, но смех быстро сменился чем-то другим — благодарностью, нежностью.
— Ты меня удивляешь.
— Не привыкай, — фыркнул он. — Я не буду гладить тебе лоб полотенцем и шептать, что ты «молодец». Но я буду рядом. Всю дорогу. Пока не услышу их крик. Оба сразу.
— Они могут родиться с разницей во времени, — тихо заметила она.
— Плевать. Я всё равно буду там. Даже если второй появится через час. Я из этой палаты не выйду, пока не увижу, что все живы, все дышат, и ты — тоже.
Мадонна молчала. Потом сдвинулась ближе, положила ладонь на его грудь, где билось его сердце — невыносимо сильно, как у настоящего мужчины, который давно уже не прячется от ответственности.
— Ты стал отцом уже тогда, когда сказал «конечно». Даже не спросив, как это будет. Просто — да.
Он посмотрел на неё долго, не отвечая. Потом только накрыл её ладонь своей.
— Я был отцом ещё до того, как узнал, что ты беременна. Просто никто об этом не знал.