44
— Доченька, покушай это, — с мягкой настойчивостью сказала Людмила, перекладывая ещё кусок запечённой рыбы на тарелку. — Вот, с лимончиком, как ты любишь. И салатик свежий сделала, без лука.
Мадонна чуть усмехнулась, но не возражала. Аппетит был зверский, тело как будто само требовало еды, и в этом было что-то первобытное, неуправляемое. Она уже не стеснялась — ела с жадностью, даже немного раздражаясь, когда еда на вилке задерживалась на полпути.
— Спасибо, мама, — сказала она, не поднимая глаз от тарелки, и, не успев проглотить, тут же потянулась за кусочком хлеба. — Я даже не знаю, радоваться мне или плакать. Как будто ем за пятерых.
Людмила села напротив, сложив руки на коленях, и с нежностью наблюдала за ней.
— Радоваться, конечно. Организм сам знает, что делает. Ты теперь не просто женщина, ты — дом для двух жизней. Они требуют своё.
— Папа, — обратилась Мадонна к Олегу-старшему, который сидел сбоку с чашкой кофе, — вы так на меня смотрите, будто боитесь, что я сейчас всё доем и вам не оставлю.
— Ну ты и впрямь ешь, как Олег в юности, — буркнул он, но в голосе сквозила тёплая ирония. — Я тогда тоже не мог насытиться. Правда, не был беременный.
Мадонна усмехнулась, откинулась на спинку стула, выдохнула.
— Ощущение, будто только теперь я почувствовала вкус еды. А первые месяцы — один кошмар. Воды попьёшь — и обратно. А сейчас — благодать.
— Вот и хорошо, — улыбнулась Людмила. — Пусть детки растут крепкие. А ты набирайся сил. Тебе ещё предстоит великое дело.
Мадонна кивнула. Ладонь машинально скользнула к животу — округлому, тяжёлому, уже не скрывающему ничего. Она гладила его, и в этом движении была такая простая, пронзительная любовь, что даже Олег, молчаливо сидевший в углу комнаты, опустил взгляд.
— Мама, папа… — сказала она чуть тише, — спасибо вам. Я никогда раньше не чувствовала себя… вот так. Как будто не одна. И не только из-за беременности.
Людмила сжала её руку.
— Теперь ты наша. Не только жена Олега. Ты — наша дочь. И мы рядом, сколько нужно. И в радости, и в тяжёлое. Всегда.
Мадонна кивнула, сдерживая слёзы.
— Просто… не отпускайте меня. Я иногда сильная. А иногда — просто женщина. Которая очень боится.
— А ты не бойся, — сказал сдержанно Олег-старший, поднимая чашку, — теперь ты не одна. И мы тоже тебя никому не отдадим.
— Доброе утро, — пробурчал Олег, заходя на кухню в футболке и спортивных штанах, разминая шею. Он остановился на пороге, глядя на Донну, которая сидела за столом с пустой тарелкой и крошками от хлеба. — Я что-то пропустил?
Мадонна обернулась к нему с довольной, даже немного лукавой улыбкой. Волосы собраны небрежно, щеки чуть зарумянились — впервые за долгое время она выглядела живой.
— Да, ты проспал целый исторический момент, — ответила она, отодвигая тарелку. — Я уже не токсикозная ведьма.
Он прищурился, с усмешкой подошёл ближе.
— Неужели? — положил руку на её плечо, немного сжал. — Я уже привык. Даже как-то скучно будет без твоих утренних проклятий в мой адрес.
— Ой, не переживай, найду за что поругать. Просто теперь могу это делать с полным желудком, — хмыкнула она. — Мама сделала сырники, и я съела всё. Даже Данте не оставила.
Олег покачал головой, сел рядом, подвинул к себе её чашку.
— Надо срочно записать это в семейный календарь: «День, когда Донна позавтракала и не прокляла весь мир».
Она рассмеялась, положив ладонь ему на грудь.
— Ещё немного, и я снова стану женщиной, а не ходячим гормональным штормом.
Он наклонился, поцеловал её в висок.
— Ты всё это время была женщиной. Просто теперь ты ещё и опасная — с аппетитом.
— А ты теперь в зоне риска. Потому что я жру, как зверь. А если не дашь мне второй завтрак — укушу.
Олег усмехнулся, встал и пошёл к плите.
— Слышу угрозу — действую. Ща принесу тебе всё, что в доме съедобное. Но предупреждаю: если съешь моё мясо с ужина, подам на развод.
— Сначала роды, потом развод, — засмеялась она. — Всё по плану.
И в этом утре, в этой кухне, в этих простых словах была тёплая, устойчивая нежность. Та, которая держится не на розовых словах, а на привычке быть рядом.
Утро было мягким и тёплым. Лучи солнца скользили по шторам, проникая в кухню, где пахло гренками, вареньем и свежесваренным кофе. Мадонна сидела за столом, потягивая компот из вишни, приготовленный Людмилой накануне. Её лицо было расслабленным — уже не напряжённым, как в первые месяцы. Живот заметно округлился, и она бессознательно гладила его, когда не держала вилку.
Регина громко обсуждала что-то с бабушкой, Данте бегал вокруг стола с самолётиком, изображая взлёт. Людмила терпеливо собирала разбросанные игрушки, Олег-старший читал газету, покачивая ногой в тапке. Олег стоял у плиты, спиной к ним, переворачивая яйца на сковороде, как будто делал это всегда. Он не ворчал, не бросал слов, не прятал усталость. Просто готовил завтрак для своей семьи.
— Мама, а мы сегодня купаться пойдём? — крикнула Регина, заглядывая в чашку с какао.
— Посмотрим, как погода и как твоя младшая сестра в животе себя поведёт, — ответила Мадонна, улыбаясь.
— А брат что? Он же тоже в животе, — уточнил Данте.
— Он уже приучен молчать, как настоящий мужчина, — вставил Олег, не оборачиваясь. Все рассмеялись.
Мадонна перевела взгляд на мужа. Он поймал её взгляд через плечо, задержал на секунду и подмигнул. Без слов. Без театра. Просто так, будто бы сказал: я рядом, ты не одна, всё — правильно.
Она откинулась на спинку стула, вдохнула аромат кухни, домашнего уюта, детского смеха. Всё было на своих местах. Никто не играл идеальную семью. Просто были — такими, как есть. Со слабостями, со взрывами, с любовью, которая проросла сквозь предательства, страх, ревность и годы.
Семья. Их семья.
И да — это было счастье. Тихое. Своё. Настоящее.