50
В ванной пахло мятной пастой, пудрой и чем-то кислым. Белые плитки на полу холодили бедра. Мадонна сидела, прислонившись спиной к стене, с влажными от пота волосами, прилипшими к вискам. Рядом — чашка с холодным чаем, тронутая губами один раз, и свернутое махровое полотенце, которое Регина сунула ей под голову, когда нашла её, сгибавшуюся над унитазом.
Мадонна снова зажмурилась. Мир слегка плыл, пульс отдавался в ушах. Тошнота отступила, но оставила после себя опустошение — как после рыдания. Она прикрыла живот рукой — почти машинально, с неожиданной нежностью. Третий месяц. Ни ей, ни Олегу никто не сказал, что на третий месяц может быть так тяжело.
Сегодня они должны были поехать в центр — выбрать платье. Белое. Не фата, нет — она не про это. Но шелк, легкость, что-то не кричащее, но её. Олег хотел участвовать — странно для него, но он настаивал. Она смотрела на него, на его грубые пальцы, сжимавшие руль, когда он говорил, что на этот раз всё будет правильно. Внутри у неё дрожала надежда, но она ничего не говорила.
Дверь ванной скрипнула.
— Мам? — голос Регины был тихим, не в её духе.
— Мам, ты снова блевала?
Мадонна кивнула, не открывая глаз.
— У тебя всё из-за сестрёнки? — продолжала девочка. — Тогда пусть она уже быстрее вылезет, и ты станешь нормальной. Мне страшно, когда ты вот такая.
Мадонна приоткрыла глаза. Регина стояла босиком, в пижаме с пандами, с мрачным лицом маленькой взрослой.
— Иди, за папой, — выдохнула Мадонна.
— Он на балконе. Орёт по телефону, — пробормотала Регина.
— Пускай всё бросает. Скажи, что я не поеду. Пусть сам решает, будет у нас свадьба или нет.
Регина исчезла, и почти сразу вместо неё появился Олег. В одной руке — стакан воды, в другой — влажная салфетка. Он опустился рядом, задел плечом. Его взгляд — сосредоточенный, хмурый. Он ненавидел это чувство: быть беспомощным рядом с ней.
— Ты не обязана никуда ехать. Не платье главное, — он говорил тихо, не дожидаясь ответа.
— Оно должно быть красивым, — пробормотала она. — Белым, как остров. Как тот день на вилле.
Олег хмыкнул.
— Оно будет белым. Хоть алым, если ты захочешь. Но ты сначала перестань терять сознание по утрам. А потом мы наденем хоть чертову занавеску и обвенчаемся. Хоть в Таиланде, хоть в Москве, хоть в этой грёбаной ванной.
Он отложил стакан, взял её за руку. Его пальцы были грубы, но тёплы.
— Ты меня пугаешь, Донна. Я не люблю, когда ты такая… слабая.
Она посмотрела на него.
— А я не люблю, когда ты говоришь, будто любишь сильную, а потом не выдерживаешь, когда я ломаюсь.
Он вздохнул.
— Я люблю тебя любую. Только живую. Не молчи так.
Снаружи Данте орал что-то про мультики. Регина пыталась утихомирить его, угрожая запретом на мороженое. Олег чуть усмехнулся.
— Скажи им, что мама — супергерой. Просто сегодня у неё выходной.
Мадонна прижалась лбом к его плечу.
— Мне страшно.
— Мне тоже. Но если мы сейчас всё бросим, мы потом себе не простим.
— А если я не справлюсь?
— Тогда я справлюсь за двоих.
Она всхлипнула.
— Только не смей плакать, — проворчал он. — Я могу быть сентиментальным, но не при свидетелях.
Они посмеялись сквозь усталость. Мадонна закрыла глаза. Олег провёл пальцами по её волосам, закручивая прядь на палец.
— А платье… — начал он.
— Завтра, — прошептала она. — Если не сдохну.
— Ты не сдохнешь. Ты у меня огонь. Огонь не тухнет.
— Блять... — выдохнула Мадонна, схватившись за унитаз, и её снова вырвало.
Олег стоял рядом, растерянный, безоружный перед её страданиями.
— Пиздец, Донна, это пиздец... я в ахуе, честно. При Регине у тебя такого не было. И при Данте тоже.
Она подняла на него глаза, покрасневшие, слезящиеся.
— Ты меня при Данте не видел, если что... — прохрипела, опускаясь на пол. — Но ты прав. Ни при Данте, ни при Регине такого сильного токсикоза не было. Это вообще как будто другой организм. Как будто не я.
— Может, это потому что девочка, а ты всё время думала, что будет пацан? — предложил он, пытаясь найти хоть какое-то логичное объяснение.
— Или потому что я старая. — Мадонна попыталась усмехнуться, но вышло криво.
— Не начинай, — бросил Олег. — Ты у меня пиздец какая. Даже вот так, с блевотиной и соплями — всё равно хочешь, чтоб я тебя.
— Ну давай, — она устало подняла бровь. — Прямо тут, на кафеле.
— Не искушай. Я вообще-то могу.
— Ага. Потом Данте влетит и скажет, что унитаз грязный, и что папа на маме сидит.
Он усмехнулся. Присел рядом.
— Унитаз я сам отмою. А вот чтобы ты поела — это ты уже сделай для меня. Хотя бы пару ложек чего-нибудь.
Она молча кивнула, закрывая глаза. Олег поднялся, медленно, тяжело. Он не умел проявлять нежность словами, но его шаги по дому — быстрые, решительные — были его любовью. Через пару минут он вернётся с чем-то вроде куриного бульона и своими вечными репликами про «ешь, пока горячее, не позорь меня перед ребёнком».
А она, несмотря на всё, всё ещё будет знать — этот пиздец, этот токсикоз, эта жизнь — они не зря.
Олег аккуратно подхватил её под плечи, приподнял, словно опасаясь, что она сломается от любого неосторожного движения. Мадонна слабо охнула, но не сопротивлялась. Он поднял её на руки — легко, будто она ничего не весила, хотя на самом деле он просто не дал себе права чувствовать её тяжесть.
— Ебаный ты супермен, — прошептала она, уткнувшись носом ему в шею.
— Не начинай, — буркнул он, выходя на балкон.
Балкон был просторный, с видом на старые московские дворы. Олег аккуратно опустил её на диван, подложил под спину подушку, потом поправил плед, словно это был обряд.
— Подыши, — сказал он, наклоняясь к ней. — Через пару минут пойдём гулять. Тебе нужно проветриться.
Мадонна закрыла глаза, вдыхая прохладный весенний воздух. Где-то внизу визжали дети, лаяла собака, кто-то курил, кто-то ссорился. Москва жила своей обычной жизнью, а у неё — другая, новая, пульсирующая под рёбрами.
— А если меня снова вырвет по дороге? — тихо спросила она.
Олег сел рядом, закинул одну руку за спинку дивана, дотронулся до её плеча.
— Ну и что? Будет первая в истории романтическая прогулка с пакетом для блевоты. Эксклюзив. Только для тебя.
— Мог бы и сумку Dior под это дело предложить.
— Только если ты пообещаешь блевать в неё красиво. С выражением.
Они оба рассмеялись — слабо, но по-настоящему. Мадонна уткнулась в его плечо, тихо дыша. А он сидел, молча, смотрел на её волосы, которые трепал ветер, и думал, что может быть, всё у них всё-таки будет.
— Принесёшь мне покушать? — тихо, почти по-детски.
Олег уже встал.
— Что хочешь?
— Всё. — Мадонна прикрыла глаза, будто выбирая между «ничего» и «всё сразу».
Он хмыкнул.
— Я бы предложил тебе что-то лёгкое. Типа каши… фрукты, ягоды, овощи. Или бутерброд.
Она приоткрыла один глаз, нахмурилась.
— Почему? Я хочу бургер, пасту с сыром, солёный огурец и, может, арбуз. В одном флаконе.
Олег прищурился, уселся обратно на край дивана.
— Потому что если я тебе сейчас принесу бургер, ты его вырвешь до лифта. А потом будешь смотреть на меня, как будто я тебя отравил.
— Ну, логично, — буркнула она. — Но грустно.
— Добро пожаловать в третий месяц, мадам. Каша или ягодки? Или и то, и другое? Я могу оформить всё как шведский стол.
— Ягодки. И бутерброд. Но не с колбасой. И чай, но не мятный. И тёплую воду. И... — она задумалась. — Ладно, просто сделай, как считаешь нужным. Но если мне станет хуже — ты спишь сегодня на полу.
Олег поднял брови.
— Тогда уж на балконе. Тут и вид, и драма — всё как ты любишь.
Она слабо улыбнулась, а он встал и ушёл на кухню, ворча что-то про "беременных богинь и их гастрономические фантазии".