32
Ночь выдалась длинной и шумной, но теперь — тишина. Дом погрузился в мягкий полумрак, только лампа в углу комнаты горела тёплым светом, отбрасывая тени на стены.
Когда все наконец разошлись — Белла, смеясь, вытащила Влада за шиворот, Дима громко хлопнул входной дверью, — в доме остались только они. Мадонна, босая, с распущенными волосами и остатками вина в голове, лежала сверху на Олеге. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, слегка усталый, но удивительно спокойный. Его руки лежали на её талии, будто туда и были приросшими.
Она смотрела ему в лицо. Молча. Долго. Она вдыхала его запах, чувствовала биение его сердца под своей ладонью, будто оно пыталось выбиться наружу — что-то сказать.
— Помнишь, как ты тогда первый раз меня поцеловал? — прошептала она. — А я делала вид, что мне всё равно.
— Ты всегда делаешь вид, что тебе всё равно. — Его голос был тихим, почти сонным.
— Потому что иначе я бы давно умерла.
Он приподнялся, их лбы соприкоснулись.
— Я виноват. Но всё, что я делаю с тех пор — это пытаюсь стать тем, кем ты бы могла снова поверить.
Она долго не отвечала. Просто лежала, чувствуя, как внутри всё будто стягивается в тугой узел — страх, боль, любовь, разочарование, желание, надежда — всё перемешалось.
— Я не знаю, что будет дальше, Олег. Я правда не знаю.
— А я не требую знать. Просто... полежи со мной. Как раньше. Пока можно.
И она позволила себе забыть всё — измену, слёзы, ночи одиночества, чужую страну, страх быть брошенной снова. Хоть на миг. Хоть до утра.
Олег лежал на спине, одна рука закинута за голову, другая — всё ещё на её спине, будто боялся, что если уберёт — она исчезнет. Его глаза были слегка затуманены — не только вином, но и той усталостью, что скапливается не в теле, а в душе.
— Я так сильно люблю тебя, родная… — сказал он вдруг, неожиданно, почти шёпотом, и сам вздрогнул от того, как это прозвучало.
Она замерла.
Это «родная»… То самое. Его фирменное. То, что он говорил только ей. Никогда другим. Она всегда знала — если он так сказал, значит, в этот момент он полностью в ней. Без остатка.
— Ты пьяный, — прошептала она, не поднимая глаз.
— Я пьяный от тебя уже восемь лет, Донна. Даже когда мы срались, даже когда ты уходила, даже когда я предавал. Я всё равно любил. И, чёрт возьми, я люблю сейчас.
Он вздохнул. Глубоко. С тяжестью, будто в этих словах лежали все его грехи.
— Ты не представляешь, как я ненавижу себя за то, что натворил. Но я не могу перестать хотеть тебя. Хотеть просыпаться с тобой. Смотреть, как ты ходишь босиком. Как кормишь детей. Как смеёшься с Беллой. Как ругаешь меня за курево… Господи, это всё — моя жизнь.
Она подняла голову, глаза блестели, но слёз не было.
— Ты поздно понял.
— Поздно — это когда тебя хоронят. А ты тут. И ты со мной. Значит, есть шанс, правда?
Она не ответила. Только уткнулась в его плечо и закрыла глаза. И Олег понял — может быть, она и не простила, но всё ещё умеет чувствовать. А значит, всё не потеряно.
Олег не замолкал. Его голос, хрипловатый от выпитого и перенесённого, лился, как неуправляемый поток. Он был таким, каким бы никогда не стал при свете дня — настоящим, ранимым, уязвимым.
— Ты знаешь, я не сплю нормально уже... хрен знает сколько. Понимаешь, всё это — дом, работа, эти перелёты, куча всего — оно всё бессмысленно, если тебя рядом нет. Ты же всегда была моим воздухом, Донна. Да, блядь, и этим ебаным огнём тоже. Я когда в Рим прилетел, увидел тебя… И всё. Земля из-под ног.
Он закрыл глаза, будто боялся, что если посмотрит на неё — снова потеряет контроль.
— Иногда я просто стою в пустой квартире и думаю: «Ну и нахуя мне всё это? Эти стены. Эти дорогие игрушки. Кому я вообще нужен?» А потом приходит голосовое от Регины. Или я вспоминаю, как ты меня материла за забытый молоко из магазина. И сердце... оно будто щёлкает.
Он вдруг усмехнулся. Тихо.
— Я же не святой. Я вообще, наверное, самый ебанутый из всех твоих мужчин. Ну или из тех, кто рядом был. Но, Донна... Я твой. Всегда был. Даже когда предавал. Я же всё равно... не ушёл. Не смог. Как тень ходил за тобой, за каждым твоим вздохом.
Он поднялся, сел на кровати, провёл ладонью по лицу.
— Истерю? Да, блядь. Потому что я не вывожу. Я не вывожу без тебя. Без детей. Без вот этой ночи. Я даже не про отношения. Не про "вернись" и "давай всё по новой". Просто дай быть рядом. Не как муж. Как... как свой человек. Ты понимаешь?
Он посмотрел на неё. На то, как она молча его слушает, не перебивает, не отворачивается. Просто смотрит. Живая. Теплая. Родная.
— Знаешь, иногда я думаю, что если ты меня правда вычеркнешь из жизни — я просто исчезну. Не умру. Нет. Просто исчезну. Растворюсь.
Он провалился обратно на подушку, потянул её к себе и прошептал почти нечленораздельно:
— Просто останься.
Олег плакал. Не сдерживал, не отводил взгляда, не отворачивался, как раньше. Мужик. Плачет. Громко, хрипло, будто внутри него всё оборвалось, и теперь выходит наружу тем, что так долго прятал — болью, виной, страхом.
— Я сломался, Донна… — прошептал он, сжав кулаки. — Понимаешь? Я просто… всё.
Мадонна стояла, словно потерянная в собственном теле. Растерянная, растоптанная этим моментом. Она никогда не видела его таким. Никогда не думала, что увидит. Её сильный, упрямый, вечно контролирующий Олег сейчас был разбит на куски. И эти куски, как осколки стекла, ранили её.
Она медленно подошла, опустилась рядом, не зная, как правильно. Что сказать. Что сделать.
— Олег… — голос дрожал, как и пальцы, которые она протянула к нему. — Я не умею это лечить…
Он уткнулся лбом ей в плечо, будто нашёл точку опоры во всём этом безумии. И прошептал:
— Мне не надо, чтобы ты лечила. Просто будь. Пока я собираю себя обратно. Пожалуйста…
Она сидела с ним на полу спальни, рядом с кроватью. Обняла. Молча. Тихо. Без обещаний. Без решений.
Только ночь. И двое. Слишком уставшие от жизни, чтобы притворяться.
— Ты любишь меня, Донни?.. — его голос был едва слышен, хриплый, уставший, и будто совсем не принадлежал тому уверенно-холодному мужчине, которого она знала все эти годы. Он не смотрел на неё — только в одну точку в пространстве, где, возможно, всё ещё надеялся увидеть их общее будущее.
Мадонна вздрогнула. Не от страха. От искренности. Слишком настоящим было то, как он это произнёс. Не «ты будешь моей», не «я всё исправлю», не «мы начнём заново». Просто — «ты любишь меня?» Как будто от этого зависело его дыхание.
Она замерла. Ком в горле, как будто её душила вся эта бесконечная история — их чувства, ошибки, дети, Италия, слёзы, тишина. Всё сразу.
— А зачем тебе это знать, Олег? — спросила она, медленно, не отрывая взгляда от его лица. — Чтобы ещё больнее было? Или легче?
Он чуть улыбнулся — уголками губ, почти незаметно. Он понимал, что заслужил её колючесть.
— Просто… Я должен знать. До конца. Любишь — и я буду бороться. Не любишь… и я исчезну, Донни. Навсегда. Не хочу быть рядом, если в тебе меня уже нет.
Её дыхание стало прерывистым. Глаза — влажными. В груди — снова эта знакомая пустота, в которой его голос звучал эхом.
— А я не знаю, Олег… — наконец выдохнула она. — Понимаешь? Я не знаю. Ты у меня внутри как выстрел. Как след от ожога. Как отец моих детей. Как человек, за которого я просыпалась ночами, боясь, что больше не проснусь рядом с ним. А теперь ты — просто мужчина, который плачет у моих ног. И часть меня всё ещё хочет тебя обнять… А другая — сбежать.
Он вздохнул. Опустил голову. Он не спорил. Не настаивал. Просто был рядом.
Она посмотрела на него долго, слишком долго, и тихо добавила:
— Я не скажу, что люблю. Но и не скажу, что нет.
Он поднял на неё взгляд. Медленно. Осторожно.
— Значит, я всё ещё жив. — прошептал он.
И тишина обняла их обоих.