28
Утро выдалось тревожным. Мадонна проснулась раньше обычного — Данте всё ещё спал, мирно посапывая рядом, а солнце только начинало прокрадываться сквозь лёгкие занавески. Она взяла в руки телефон, не ожидая ничего особенного, но экран мигнул, и на нём появилось сообщение.
— Доброе утро, родная.
Она не успела даже моргнуть, как оно исчезло. Удалено. Быстро. Почти как мысль, которую жалеешь, что выразил.
Тут же — новое уведомление.
— Доброе утро. Что ты решила, приведёшь детей?
Сердце застучало быстрее. Она провела пальцами по волосам, чувствуя, как внутреннее напряжение тянет за собой всё тело. Ещё не открыв ни одно сообщение, она уже знала — день будет непростым.
Мадонна набрала ответ, медленно, вдумчиво:
— Даже не знаю. Мне нужно поговорить с Региной. Послушать её ответ на вопрос.
Ответ пришёл почти мгновенно.
— Какой ещё вопрос? “Поедем ли мы к твоему отцу”? Ты серьёзно? Я имею полное право забрать их у тебя когда захочу, но я не такое дерьмо, Рендал.
Он использовал её девичью фамилию. Рендал. Это было как удар. Он знал, что так делает больно. Холодно. Отстранённо. Официально. В этом было всё его бессилие и вся злость, завёрнутая в контроль.
Она набрала ответ с ровным дыханием:
— Я хотела у неё спросить: хочет ли она поехать к тебе со мной или одна.
Она не хотела войны. Она устала быть в сражении. Её голова гудела от попыток быть правильной, от борьбы за тишину в доме, за безопасность детей, за хоть каплю внутреннего спокойствия.
Снизу донёсся голос Рени — она уже проснулась. Данте начал ерзать рядом, и Мадонна мягко поцеловала его в щёку, встала с кровати и медленно направилась на кухню. Пора было готовить завтрак — и морально, и физически. Пора было снова притвориться сильной.
И пора было всё-таки поговорить с дочерью.
Мадонна открыла чат — значок микрофона замигал, и в наушниках зазвучал голос. Хриплый. Усталый. Чуть срывающийся, будто через слёзы или слишком много выпитого.
— Я скучаю, блять… Как же я себя ненавижу… Как же я тебя люблю…
Тишина. И только в конце слышно, как он тяжело выдыхает, словно выговорив это, выдавил из себя весь остаток достоинства.
Она стояла на кухне, прижав ладонь к губам. Слёзы сами выступили на глаза, но она не плакала — не рыдала, не всхлипывала. Просто стояла. Окаменевшая.
Голос был пьяным. Голос был Олегом.
Она знала его таким — в такие ночи он звонил, когда больше не мог держать внутри, когда алкоголь размывал гордость. Он был слабым, и он знал, что слабость разрушила их. И всё равно — снова и снова, спустя месяцы, он находил дорогу к её сердцу… даже если всего на одну минуту, одно сообщение.
Мадонна посмотрела в сторону спальни — Данте тихо спал, Реня лепила пластилин на столе, беззаботно болтая себе под нос. И в этой жизни, где каждое её утро начиналось с кофе и ответственности, не было места для слабости. Даже если это голос человека, которого она всё ещё любит. Или когда-то очень любила.
Она выключила экран. Положила телефон на полку. И прошептала себе:
— Не сейчас.
Телефон дрожал на тумбочке. Один за другим — новое голосовое, ещё одно, ещё. Уведомления вспыхивали тревожно-красным, как сигналы бедствия. Миллион голосов в одном — голос Олега. Пьяного, раскаявшегося, уставшего. Он будто пытался слепить свою вину в слова, но каждый раз выходило слишком поздно и слишком больно.
Мадонна не включала ни одно. Сначала.
Она просто смотрела, как на экране всплывают секунды:
0:52... 1:07... 2:34... 0:15...
Значки микрофона заполнили чат. Стены, которые она так долго строила, дрожали. Руки — тоже.
Она села. Приложила телефон к уху. И нажала первое.
— Донна... я не знаю, как ты живёшь без меня. Я не живу. Я существую. Я… — голос оборвался.
Второе.
— Я помню, как ты смеялась, когда Реня впервые сказала «папа». Ты не представляешь, как я хочу туда — в ту минуту. Хоть на секунду. Я б остался в ней навсегда.
Третье.
— Ты не простишь. Я знаю. Но если бы можно было что-то отмотать. Хоть что-то. Хотя бы ту дверь, в которую ты тогда вышла... Я бы остановил. Не пустил.
Мадонна сидела молча. Тени от окон легли на пол. Данте уже проснулся и лепетал что-то в кроватке. А она слушала, слушала, слушала. И с каждым словом чувствовала, как прошлое снова прорастает в её сердце. Словами. Слабостью. И любовью. Проклятой, неудобной, невозможной любовью.
Но она не отвечала. Пока нет.
Телефон завибрировал вновь, и Мадонна уже знала, чьё имя высветится на экране. Новое голосовое. Иконка микрофона — красная, нервная, будто кричащая за него.
Она вздохнула. Внутри всё уже дрожало. Её рука замерла на экране, потом всё же нажала «прослушать».
— Блядь… Донна, ответь! Я с ума схожу, ты понимаешь? Хоть что-нибудь скажи, я не прошу прощения, я прошу... хоть какую-то реакцию, хоть одно слово, мать твою! Скажи: “ненавижу”, “исчезни”, скажи ЧТО-НИБУДЬ. Я не могу больше так. Я сам себя сжираю...
Тишина в комнате стала оглушающей. Данте лежал в кроватке и смотрел на неё широко открытыми глазами. Где-то в коридоре шуршала Регина — собирала свои игрушки, не зная, что мама стоит на грани, не между сообщением и ответом, а между прошлым и тем, что будет дальше.
Мадонна провела пальцем по экрану. Она не знала, стирать или отвечать. Не знала, как вытащить себя из этого водоворота чувств, где любовь — это почти болезнь, а тишина — месть.
Телефон снова мигнул. Новое голосовое.
Она сидела на кухне, в одной из тех итальянских ночей, когда тишина кажется невыносимой. Луна мягко ложилась на стол, Данте дышал ровно в кроватке рядом, а Регина уже спала, обняв старого плюшевого медведя. Мадонна держала телефон в руках, взгляд её был отрешённый, губы дрожали, но не от холода.
Она долго смотрела в экран, на имя "Олег", обведённое тонкой линией диалога, в котором было слишком много невысказанного. Голосовые от него всё ещё висели в чате, как свидетельство его разбитости — и её тоже. Она знала: если не сейчас, то никогда. И всё изменится. Или завершится.
Она нажала на микрофон. Голос её был тихим, чуть хриплым — будто только что проснулась, но на самом деле давно не спала нормально.
— Олег… закажи нам билеты. Я прилечу вместе с детьми. Точнее, они прилетят к тебе. А я…
Она замолчала на секунду, и голос стал слабее.
— А я, может, останусь рядом. Или вернусь назад. Я не знаю. Я устала решать за всех. Хочу, чтобы они увидели тебя. Чтобы ты увидел их. Хочу, чтобы хотя бы они не чувствовали этот разлом между нами. Мне не для себя надо. Мне — для них…
Она замолчала. И отправила.
Её пальцы остались в воздухе, как будто сердце ещё не отпустило то, что она только что сказала. Ей не нужно было ответа прямо сейчас. Главное, что она позволила себе хоть что-то выбрать. И, быть может, дала Олегу шанс стать не мужем снова, а хотя бы отцом.