27
Мадонна застыла в прихожей, опершись плечом о косяк. В глазах — усталость, тень тех бессонных ночей, что теперь вплетены в её кожу. Олег собирал вещи молча, бросая в сумку рубашки, ноутбук, зарядки. Чемодан щёлкнул замком, как будто ставя точку.
— Папа, не уходи! — истерично закричала Регина, обвивая руками его ногу, уткнувшись носом в его колено. Её голос дрожал, в груди хрипел плач.
— Реня... — тихо выдохнул он, опускаясь на корточки, чтобы обнять её крепко. — Папа скоро. Правда. Ты у меня смелая девочка, да?
— Нет! — всхлипнула она, покачивая головой. — Я не хочу, чтобы ты уезжал.
Мадонна отвернулась, сжимая кулаки. Эта сцена разрывала ей сердце, но внутри она оставалась каменной. Она уже не та, что плакала ночами, когда он ушёл. Она — мать, и это главное.
Он поднялся, подошёл к ней. Стояли близко, как раньше, но между ними зияло что-то невидимое.
— Поехали со мной. На несколько дней. Ты, дети. Москва зимой красивая.
— Я не могу просто взять и уехать. У меня садик, быт, жизнь здесь. — Голос её был сух и ровен, как острый лёд.
— Это всего лишь несколько дней, Донна. Просто... не быть здесь. Перезагрузиться. Ты сможешь выдохнуть, а я — хоть немного быть с ними. С тобой. Ничего больше.
Она посмотрела на него. Те же глаза. Тот же голос. Но другой человек. Или она стала другой?
— Я подумаю. — коротко ответила она.
Он кивнул. Они оба знали — если она скажет "да", это будет не просто поездка. Это будет как шаг над обрывом — туда, где неизвестность, боль, но и, возможно, — что-то настоящее.
Олег вышел. Дверь захлопнулась. Регина ревела у окна, зовуя «папа». Мадонна стояла посреди квартиры, прижимая Данте к груди, ощущая, как в ней вновь шевелится что-то забутое. Но ответа у неё пока не было.
Ночь. Легкий свет из окна проникал через занавески, освещая пол в комнате. Тихо. Мадонна сидела на краю кровати, в руках дневник — старый, с помятыми уголками, но ей всегда хотелось писать сюда, когда душа была переполнена. Это был её способ разобраться с мыслями, не крича, не сломавшись. В комнате тихо посапывал Данте, свернувшись клубком у неё на коленях. Он был ещё совсем малышом, его маленькие ручки тянулись к её груди, даже во сне. Реня, её старшая девочка, мирно спала в своей кроватке, в своей маленькой вселенной, которая не касалась всей той боли, что привнесли в их жизнь с Олегом.
Мадонна медленно открыла дневник и начала писать. Пальцы скользили по страницам, как будто она не просто оставляла слова на бумаге, но пыталась вырвать что-то важное из своего сердца. Рядом, сзади, темная тень ночи окутывала всё. Она осталась одна с мыслями, с чувствами, с тем, что не могла объяснить никому, даже себе.
Запись:
Я не знаю, что чувствую к Олегу. Иногда мне хочется вернуться к нему. Иногда, очень сильно, мне хочется вернуть его и те времена, когда всё казалось простым. Когда мы были вместе, когда в его глазах не было этой пустоты. Но я всё равно не могу забыть. Каждое его слово, каждая его улыбка, каждый его поступок — они теперь как раны, что постоянно болят. Я дёргаюсь, когда вспоминаю всё, что было. Я помню, как он сказал, что это не будет ошибкой, а оказалось, что всё, что мы построили, было — ошибкой. Я вспоминаю, как он уходил. Вспоминаю те дни, когда не было меня в его жизни, когда я думала, что смогу быть сама собой, что смогу без него, без его слов и прикосновений. Но что-то внутри меня всегда было пусто.
Утро, день, вечер — всё одинаково. Я как будто в ловушке времени. Всё повторяется с одинаковой частотой. За окнами холодная зима, в квартире тепло, но внутри меня — стужа. Я опять думаю о том, что могла бы что-то изменить. Почему я всё-таки решила дать Олегу ещё один шанс? Почему позволила ему вернуться, когда знала, что это всё может снова закончиться так же, как и раньше? Почему снова? Мы что, всегда будем такими? За что? Всё, что у нас было, разрушилось. Теперь я одна в этом, и дети... Дети — их жалко. Их разбили, а мы с Олегом сломали их мир, деля его на две части, заставляя их жить в двух разных мирах. Один мир — с отцом, другой — со мной. И они оба, скорее всего, пострадают. И я снова буду чувствовать себя виноватой.
Я смотрю на детей, они так сильно меня любят, но иногда я боюсь, что они тоже начнут страдать от того, что не поймут, что между нами с Олегом никогда не будет всё, как раньше. Что они будут разочарованы, когда поймут, что мама и папа — уже не одна семья. Что мы сломали их мир, разорвали его на части. И если бы я могла, я бы вернула всё назад. Я бы вернулась туда, где всё было простым, где не было боли. Я бы вернулась в те моменты, когда мы смеялись, когда думали, что впереди только счастье.
Но нельзя. Нельзя вернуться, и не будет того, что было. Я это понимаю. Но... зачем тогда я так сильно хочу поверить, что всё можно исправить? И главное, зачем я так сильно пытаюсь заставить себя забыть, что Олег — тот человек, который заставил меня верить, что наша любовь — это всё, что нам нужно? Но нет. Уже нет. Мы потеряли себя, потеряли то, что было между нами. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь отпустить его, отпустить всё. Но я должна. Я должна ради детей, ради себя.
Мадонна закрыла дневник, положив его на тумбочку. Она почувствовала, как тяжело стало дышать, как давление на груди не отпускало. Но она не могла изменить этого, не могла вернуть назад. Всё было потеряно, и она больше не могла рисковать. Сильно вздохнув, она закрыла глаза и потёрла лоб. Данте тихо посапывал, а Реня, как и прежде, спала, уютно свернувшись в одеялке.
Она снова чувствовала боль. Но теперь это была боль, которая отучала её от идеалов, от надежд, которые так часто её подводили.
Мадонна встала, подошла к кроватке дочери, накрыла её пледом и поцеловала в лоб. Затем вернулась на своё место, погладила Данте по головке, ещё раз посмотрела на его ангельское лицо и позволила себе немного расслабиться. В этот момент, в ночной тишине, она не пыталась что-то изменить. Просто слушала тишину и ощущала, как всё внутри неё постепенно устает и принимает новые, пока неясные, но необходимые решения.