26
— Я не прощаю тебя, — выдохнула она, уткнувшись в его грудь, не в силах оторваться и не в силах простить.
— Донна, — сказал он тихо, почти шёпотом, — я уже сказал, что не надо.
Он не смотрел ей в глаза, просто крепко прижал к себе и аккуратно поднял на руки. Её тело было тяжёлым — не физически, а от напряжения, от усталости, от всей той боли, которую она таскала в себе столько месяцев. Она дышала неровно, будто заглатывая воздух после глубокой воды.
Его шаги были осторожными, почти беззвучными. Он нёс её через двор, будто хрупкое стекло, и чувствовал, как у неё всё ещё дрожат пальцы на его плече. Дом стоял тихий, тёплый, внутри спали дети. А снаружи — ночь, с запахом мокрых кипарисов, с тишиной, в которую можно было провалиться и не вернуться.
— Я ненавижу тебя, — прошептала она.
— Я знаю, — ответил он.
Она уткнулась лбом ему в шею. Слёзы всё ещё стояли в глазах, но она больше не плакала.
— Я правда пыталась забыть тебя.
— Я не забыл тебя ни на секунду.
Он нёс её до самой двери, и только там она слабо пошевелилась, будто очнувшись.
— Я могла бы жить без тебя, — сказала она, хотя сама не поверила этим словам.
Он ничего не ответил. Только открыл дверь, переступил порог, и внёс её в дом.
— Потрахаемся? — спросила она вдруг, так просто, будто речь шла о чашке чая перед сном. В её голосе — вызов, усталость, злость и тоска.
Олег замер, глядя на неё. В его взгляде было всё — и желание, и сомнение, и долгая, тяжёлая привязанность, которую он, как ни пытался, не смог убить в себе.
— Дети… — только и вымолвил он.
Мадонна прикрыла глаза на секунду, выдохнула и усмехнулась.
— Точно, — ответила, отходя от него и проходя на кухню. — Забыла, что теперь у нас целая армия спящих свидетелей.
Он последовал за ней. В тишине слышалось только их дыхание и слабый гул холодильника. Она достала из шкафа две чашки, налила воды в чайник, поставила на плиту.
— Я не знаю, что будет дальше, Олег. — Она не смотрела на него. — Но я знаю одно. Мы с тобой — как порох и искра. Рано или поздно, всё опять бахнет.
— Возможно, — ответил он, подходя ближе. — Только на этот раз, может, мы сначала подумаем, прежде чем взорваться?
Мадонна взглянула на него через плечо. В её глазах — всё та же усталость, но и искра.
— А может, и нет.
Утро. Солнечные лучи пробивались сквозь жалюзи, освещая их кухню, на которой лежал легкий беспорядок от вчерашнего ужина. Мадонна проснулась поздно, в обнимку с Олегом. Они оба проспали момент, когда нужно было везти Регину в садик. Но никто не переживал — с утра было спокойно, и день обещал быть приятным. Это было редкость, что даже в моменты, когда жизнь не шла по плану, они всё же смогли найти спокойствие.
Олег сидел за столом, потягивая утренний кофе. Он был в своей домашней футболке, в которой, казалось, он всегда был более собой. Его взгляд был задумчивым, он листал газету, но мысленно где-то далеко.
Мадонна сидела рядом, в другом углу стола, и пыталась не показывать, как приятно ей на душе в этот момент. Слишком долго не было такого покоя, а теперь всё казалось проще, чем оно было раньше.
— Ты чего такая задумчивая? — спросил Олег, поставив чашку.
— Просто… всё как-то странно, — ответила она, опустив взгляд. — Не знаю, зачем мы так живём, но… что-то в этом есть.
В этот момент маленькая Регина вошла на кухню, с ярким выражением любопытства на лице. Она подняла голову, уставившись на отца.
— Папа, а почему ты куришь? — спросила она, пристально наблюдая за ним, не понимая всей серьёзности вопроса.
Олег замер на секунду, потом улыбнулся. Он всегда был честен с Региной, но этот вопрос застал его врасплох.
— Курение — это не очень хорошая привычка, Реня, — сказал он мягко. — Я… ну, просто делаю это не потому, что это правильно. Время от времени я забываю, что лучше бы этого не делать.
Мадонна молча смотрела на него, немного расстроенная его ответом. Она была бы радостнее, если бы он по-настоящему раскаялся за свои привычки, если бы он как-то показал, что готов меняться.
Регина, не получив достаточно объяснений, перевела взгляд на маму, у которой был вид, будто она что-то ещё обдумывает.
— Мама, ты куришь? — с невинностью спросила девочка, и на её лице отразился тот же взгляд, что и на лице Олега.
Мадонна улыбнулась, несмотря на собственные мысли.
— Нет, я не курю, — сказала она. — Я знаю, что это не полезно для здоровья.
— Так вы оба можете не курить! — воскликнула Регина, как будто её слова становились единственно правильными. — И будет хорошо.
Олег и Мадонна обменялись взглядами, а затем оба рассмеялись.
— Ты, наверное, права, — сказал Олег, и Мадонна кивнула. Это был момент, когда даже такие маленькие разговоры с ребёнком заставляли их задуматься о важных вещах.
Завтрак продолжился в спокойной, уютной атмосфере. Олег поднимался с места, чтобы налить ещё кофе, а Мадонна — внимательно следила за тем, как Регина ест. Несколько минут спустя она заметила, что её ребёнок, несмотря на ранний возраст, начинает задавать вопросы, которые касаются не только простых вещей, но и заставляют их задумываться о своём поведении.
— Может быть, нам стоит поменять что-то в нашей жизни? — сказала Мадонна, как будто подумав вслух. — Для неё, для нас.
Олег внимательно посмотрел на неё, а потом крепко обнял её за плечи. В его взгляде была благодарность и понимание того, что, возможно, сейчас — это последний шанс для их семьи начать что-то новое.
— Может быть, — сказал он. — Для нас всегда есть шанс начать заново.
— Даже не думай возвращать отношения между нами, — холодно сказала Мадонна, отстраняясь от Олега. В голосе не было ни капли колебания — только усталость и решимость. Она говорила тихо, но жёстко, и это было страшнее крика.
Олег застыл. Он знал, что не может винить её — он сам разрушил всё, что между ними было. Но несмотря на это, его глаза невольно дрогнули.
И тут раздался тонкий детский голос:
— Ну мам, почему ты злая? А что такое отношение? — спросила Регина, прищурившись, будто пыталась заглянуть маме в сердце.
Мадонна села на корточки рядом с дочерью, взяла её за маленькие ладошки и выдохнула, стараясь подобрать правильные слова.
— Отношения, Реня, — сказала она мягко, — это когда два человека заботятся друг о друге, любят, слушают и уважают. Но если кто-то вредит другому, если становится больно, тогда эти отношения становятся неправильными.
— А ты с папой не будете больше дружить? — прошептала девочка, опуская взгляд.
Олег почувствовал, как в груди что-то оборвалось. Он шагнул ближе, но не вмешался — это был разговор между матерью и дочерью, и ему оставалось только слушать.
— Мы с папой всё равно будем рядом с тобой. Всегда, — сказала Мадонна, гладя Регину по голове. — Но мы с ним больше не как раньше. Понимаешь?
Регина кивнула, но в её глазах затаилась грусть. Её маленькое сердце уже училось, как выглядит разочарование.
— А я хочу, чтобы вы были как раньше, — сказала она. — Тогда ты больше улыбалась.
Тишина повисла на мгновение. И в этой тишине было столько всего: боль, сожаление, любовь, разбитые надежды и, возможно, крошечная надежда на исцеление. Но не сейчас.
Мадонна прижала дочь к себе.
— Я улыбаюсь, когда ты рядом, Реня. Ты — моя сила.
И хотя это не был хэппи-энд, это был честный момент. А иногда — это всё, что нужно, чтобы жить дальше.
— Данте проснулся, — сказала Мадонна, быстро вставая и уходя от разговора, как будто это был спасательный круг, за который она схватилась, чтобы не утонуть в собственных чувствах.
Её голос прозвучал буднично, почти равнодушно, но в этой сухости читалось всё: усталость, боль, нежелание продолжать и невозможность сказать больше.
Она исчезла в коридоре, а мягкие шаги по деревянному полу растворялись в тишине. Олег остался на кухне с Региной, склонив голову и глядя в чашку, где чай уже остыл.
Из комнаты доносился детский всхлип — Данте и правда проснулся, потянулся, заворочался. Мадонна осторожно взяла его на руки, прижала к груди, укутала пледом. Он ткнулся носом ей в шею, убаюкиваясь её запахом и теплом. Она гладила его по спинке, пытаясь сосредоточиться на моменте — только она и сын. Только дети.
Но мысли, как иглы, всё равно возвращались к кухне, к его глазам, к их прошлому. Она знала — всё это так просто не закончится.
Но пока — тишина. И сердце стучит только ради детей.