25
Мадонна вошла в свою спальню, и её сердце пропустило несколько ударов, когда она увидела на кровати ту же самую красную розу. Она стояла там, как будто воскрешая все её страхи. Роза была свежей, с капельками воды на лепестках, будто только что срезанная. Но как он смог попасть в дом? Она была уверена, что закрыла все двери, а окна... окна она всегда проверяла.
От испуга и удивления её дыхание учащалось. Возможно, это были соседи, которые просто решили разыграть её? Возможно, это была очередная тупая шутка. Но если это так, то… тогда она не знала, как будет реагировать. И что важнее, как это повлияет на её детей.
В панике Мадонна подошла к розе, осторожно взяв её за стебель, пытаясь понять, что это всё значит. Но тут она услышала звук, который заставил её сердце замирать.
Захлопнулась дверь. И прежде чем она успела оглянуться, почувствовала, как её схватили за плечи.
— Не кричи, — низкий голос Олега, полный усталости и напряжения, проник ей в уши, заставляя её тело замереть.
Мадонна резко повернулась, с сердцем, готовым вырваться из груди. В её взгляде было потрясение, недоумение и злость.
— Ты что, с ума сошел? — прохрипела она, не веря своим глазам. Олег стоял перед ней, его лицо было тусклым, но в глазах было что-то особенное, почти болезненное. Он выглядел так, будто пережил что-то гораздо более тяжёлое, чем она могла представить. — Как ты здесь оказался?!
Олег сжал её руку крепче, как будто это было всё, что у него оставалось в этот момент.
— Ты даже не понимаешь, как мне нужно было увидеть тебя, — сказал он, как будто его слова были тяжёлыми камнями, с которых падал груз. — Я не мог больше молчать. Ты... ты не можешь просто исчезнуть. Я не могу потерять тебя.
Мадонна стояла, не веря своим ушам. В её груди кипела буря эмоций: злость, боль, растерянность. Она думала, что всё завершилось. Думала, что после того, как он оставил её и ушёл, она больше никогда не увидит его. Но он вернулся. После всего, что было, после измен и обещаний, что их отношения закончены. Он вернулся.
— Олег, ты не можешь просто так прийти сюда и ожидать, что я буду тебя слушать, — произнесла она, зная, что её голос дрожит, но не в силах скрыть свои чувства. — Ты уничтожил всё, что было между нами.
Олег только вздохнул, смотря на неё. Он открыл рот, чтобы сказать что-то, но слова не приходили. Слишком много всего пережито, чтобы просто вернуть всё назад.
— Я не знаю, что мне делать, — прошептал он, опуская голову. — Я хочу всё вернуть, но я не знаю, как. Я запутался, Донна.
Мадонна почувствовала, как её сердце сжалось. Её взгляд смягчился, но она не могла дать слабину. Это было слишком трудно. Слишком больно.
— Ты сказал, что больше не вернёшься, — прошептала она, закрывая глаза. — Ты сказал, что уходишь навсегда, а теперь... ты снова здесь.
Олег сделал шаг вперёд, но она отстранилась.
— Прости. Просто... прости меня, — его слова не были достаточно сильными, чтобы стереть годы боли. Но в этот момент она почувствовала, как она, несмотря на всё, всё-таки ещё что-то чувствует к нему.
Мадонна стиснула зубы, заставив себя не расплакаться. Всё, что она могла, это стоять перед ним, стиснув руки в кулаки. Боль от его измены, обиды и разочарования уже стали частью её жизни, но теперь она не знала, как быть с этим человеком, который снова вошёл в её жизнь.
— Ты должен уйти, — сказала она, не глядя ему в глаза. — Ты не заслуживаешь моего прощения.
Олег, будто от полученного удара, встал на месте, не зная, что делать дальше. Его лицо показало тень сожаления, но он знал, что это всё слишком поздно.
Она молча посмотрела на него. Взгляд её был неумолим — в нём было всё: боль, усталость, любовь, ненависть, воспоминания о той ночи, когда она сжимала живот от предательского отчаяния, и одновременно — светлая тень тех ночей, когда он гладил её по спине, когда Регина ещё говорила «папа» не сдержанно, а с радостью.
Она вздохнула тяжело и медленно, будто пытаясь выдохнуть из себя годы. И вдруг, сама не понимая почему, сделала шаг вперёд. Он смотрел на неё растерянно, даже немного испуганно — ведь за этими глазами он больше не чувствовал контроля. Он боялся её реакции, боялся, что вот сейчас она выгонит его, ударит, нагрянет проклятиями, и он примет это как должное.
Но Мадонна не ударила. Она просто подошла ближе. И поцеловала его.
Это был не тот поцелуй, к которому он привык. В нём не было страсти, как раньше, не было обещаний, не было уверенности. Это был поцелуй тишины. Той самой тишины, которая стоит над развалинами чего-то большого. Это был поцелуй прощания, возможно — прощения. Или, может быть, поцелуй слабости. Или любви. А может, всего сразу.
Он не сразу понял, что происходит. Его рука, будто сама по себе, легла ей на талию. Он сжал её крепко, почти отчаянно, но она отстранилась быстро, слишком быстро.
— Не думай, что это значит, что я тебя простила, — сказала она, глядя прямо в глаза. — Это значит, что я живу. Что я чувствую. Но тебе не в этом жить.
И она развернулась, словно изнутри у неё оборвался последний узел.
Данте закряхтел в кроватке, послышался сонный голос Регины из другой комнаты. Мадонна вытерла губы тыльной стороной ладони и направилась в детскую. Олег остался стоять в спальне, в комнате, которая ещё хранила тепло её тела, запах её духов и горечь нереализованного «ещё одного шанса».
Снаружи над итальянскими крышами уже поднимался новый день.
Олег шагнул за ней в детскую. Его шаги были тихими, словно он боялся разрушить хрупкую ткань этой ночи. В груди всё сжалось — от вины, от страха, от надежды. Он не знал, зачем зашёл. Просто не мог не идти за ней. Как когда-то — за теми, кого любишь, не по зову разума, а потому что внутри всё требует быть рядом.
Мадонна уже склонилась над Данте. Малыш шевельнулся, тихо захныкал, и она начала напевать ему на ухо какую-то тихую мелодию, которую, возможно, сама и придумала. Её голос дрожал от усталости, но был удивительно тёплым. Волосы упали ей на лицо, плечи были напряжённы, как у женщины, которая несёт на себе слишком много.
И вдруг — голос.
— Папочка! — вскрикнула Регина, резко поднимаясь с кровати и потирая глаза. В темноте её голос прозвучал как выстрел.
Мадонна застыла. Даже Данте на секунду прекратил шевелиться. Олег замер. Он не ожидал этого — он не знал, что она скажет. Он готовился к «уйди» или «кто ты», но не к этому.
Регина слезла с кровати, пошатываясь на пухлых ножках в пижаме с Микки Маусом, и кинулась к нему.
— Папочка, ты приехал? — вцепилась в его ногу, как делала это когда-то, в Москве, когда он возвращался с работы. — Ты останешься с нами?
У него будто вырвали сердце. Он опустился на колени, обнял её крепко, вдохнул запах её волос.
— Привет, солнышко… — сказал он хрипло. — Я скучал. Очень скучал.
— А я тебе рисуночек нарисовала, но мама его порвала, — сказала Регина совершенно спокойно. — Потому что ты был плохой.
Мадонна прикусила губу и отвернулась, продолжая покачивать Данте. Она не стала вмешиваться.
— Я был плохой, да, — сказал Олег, прижимая дочь к себе. — Но я всегда тебя люблю. Всегда. Даже когда я был очень глупый.
Регина улыбнулась, зевнула и обняла его за шею.
— Тогда будь умненьким, хорошо? А то мама снова будет плакать.
Олег встретился взглядом с Мадонной. Она смотрела на него с каким-то непроницаемым выражением. Ни злости, ни прощения. Только факт: вот он, он здесь. И Регина тоже.
А Данте открыл глаза. Большие, зелёные, упрямые. Точно как у неё.
И Олег вдруг понял: он хочет остаться. Но теперь всё будет по-другому. Если она позволит. Или даже если нет.
Олег держал на руках Регину, чувствуя, как её маленькие пальцы цепляются за ворот его рубашки. Она уже начинала дремать, тихонько посапывая, прижавшись к нему. В комнате стояла тёплая, но хрупкая тишина — та самая, что висит между двумя людьми, которых связывает нечто большее, чем слова.
Мадонна стояла у детской кроватки, покачивая Данте на руках. Свет из коридора мягко очерчивал её фигуру. Она выглядела измученной, исхудавшей, но по-своему сильной — той силой, которая появляется у женщины, когда больше некому держать всё на себе.
Она смотрела на них молча, будто собиралась с духом, пока наконец не произнесла, чуть тише обычного, но без дрожи:
— Олег, останься. Нам нужно поговорить.
Олег медленно поднял взгляд.
Он знал этот её тон. Не сломанный, не умоляющий, не гневный — взрослый. Разговор, который должен был случиться давно. Не ради них. Ради того, что между ними — дети, прошлое, тень любви и, возможно, её осколки.
Он кивнул, осторожно уложил Регину обратно на кровать, накрыл пледом, поцеловал в лоб. Мадонна так же бережно опустила Данте в кроватку рядом, чуть погладила его по пухлой ручке, проверяя, дышит ли спокойно. Её движения были отточены до автоматизма — мать, привыкшая быть одна.
Когда они вышли из комнаты, она закрыла дверь почти бесшумно.
В гостиной она взяла со стола стакан воды, сделала глоток и села, не приглашая — не выгоняя. Олег остался стоять, как будто сам не знал, что делать.
— Я не спрашиваю, зачем ты приехал, — сказала она спокойно. — Мне всё уже ясно. Ты не можешь оставить нас. Даже если хочешь.
Он присел на подлокотник кресла. Устал. Не от дороги. От себя.
— Я не знал, что Данте… — начал он.
— Да, — перебила она. — Это ты. Я проверила. Не ради тебя — ради него. Чтобы не быть той женщиной, которая вычёркивает отца из жизни сына.
Олег закрыл глаза на миг.
— Я благодарен, что ты не запрещала мне видеть Регину. Даже после…
Мадонна усмехнулась — коротко, горько, без радости.
— Я не делаю того, что делают женщины в кино, Олег. Я не хотела тебе мстить. Я просто хотела исчезнуть. Хотела, чтобы ты исчез. Чтобы ничего не напоминало. Даже если ты отец её.
Он опустил взгляд на свои руки. Они дрожали. Не от страха. От стыда.
— Я знаю, что не заслуживаю ни шанса, ни прощения. Я сам себя не прощаю.
— И не надо, — сказала она жёстко. — Не прощай. Лучше просто живи с этим. Как живу я.
Молчание. Мощное, густое, как сироп, в котором вязнут слова.
— А розы? — спросила она наконец, тихо. — Это ты?
Он посмотрел на неё.
— Да. Не знал, что ещё могу сделать. Говорить не мог. Видеть тебя — тоже. Но не делать ничего… не мог.
Мадонна отвела взгляд. Слёзы не лились — они высохли ещё тогда, в Риме, когда она носила Данте одна и плакала в ванной, чтобы не услышала Регина.
— Олег… если ты хочешь быть в жизни детей — ты будешь. Я не стану ставить преграды. Но я больше не та, с которой можно играть в любовь. Я живу не сердцем, а головой. Понимаешь?
Он кивнул.
— Понимаю. Но всё равно останусь.
— Не сегодня, — ответила она. — Я устала. И ты устал. У нас — дети. А они не игрушки, чтобы смотреть, как мы друг друга жжём.
— Я здесь, Донна. Я рядом. Не для тебя — для них. Но если когда-нибудь ты...
— Не продолжай, — мягко прервала она. — Не сейчас. Может, никогда.
Олег встал, медленно подошёл к двери. У самой двери он остановился.
— Он похож на тебя, — сказал он. — Но когда смеётся — это точно я.
Она ничего не ответила. Только прикрыла за ним дверь, чтобы не разбудить детей.
Она закрыла за ним дверь. Спиной прислонилась к холодному дереву. В груди — ком. Такой знакомый, противный, прожжённый временем и памятью.
Тишина снова заполнила дом. Лишь из детской доносилось сонное посапывание Данте и лёгкое сопение Регины, свернувшейся калачиком под своим розовым пледом.
Мадонна стояла, не двигаясь. Ни секунды. Ни две. Пять… десять…
А потом — щёлчок. Не в голове, в сердце. Как будто что-то треснуло. Слишком долго сдерживала. Слишком долго держалась.
Она развернулась и, босиком, в тонкой домашней футболке, распахнула дверь.
— Олег! — крикнула она. Но улица уже была пуста.
Она метнулась за калитку, по щебёнке — холодно, больно, ноги босые, но она не замечала. Слёзы уже катились по лицу, солёные, горячие, смешанные с ветром.
— Олег, чёрт тебя побери! — закричала снова.
И вдруг — он. Возвращался. Он не ушёл далеко. Стоял, прислонившись к столбу чуть дальше, в тени деревьев. Услышал, обернулся. Глаза в глаза. И в этих глазах — боль, вина, надежда. И такая же, как у неё, сломленность.
— Что ты делаешь, Донна? — прошептал он. — Не надо…
— Не говори мне, что не надо! — крикнула она сквозь слёзы. — Я годами говорила себе, что не надо. Я себе всё уже сказала. Только сердце не поняло, понимаешь?!
Он сделал шаг к ней, медленно, как будто боялся, что если подойдёт слишком быстро — она испарится.
— Я не прошу прощения, — сказал он. — Я просто… я здесь. Я дышу, пока ты рядом. Только тогда.
— Замолчи, — прошептала она, подойдя ближе. — Я тебя ненавижу. Я люблю тебя. Я не знаю, кто ты.
— Но ты всё ещё хочешь быть со мной? — спросил он, как будто сквозь хрип.
Она кивнула. И в следующий миг — бросилась к нему. Он обнял её, крепко, как будто боялся, что это сон. Она уткнулась лицом в его грудь, дрожащая, босая, но впервые за долгое время — не одинокая.
И в эту ночь, стоя на крыльце своего итальянского дома, в луже света от уличного фонаря, под звуки далёких машин и спящих детей — они оба поняли: никакой логики, никакой рациональности в любви нет. Есть только мгновения, за которые стоит цепляться.
Даже если босиком.
Даже если навсегда останется шрам.
Он тихо посмеялся, почти выдохнул с облегчением, словно только сейчас по-настоящему поверил, что она перед ним — не призрак, не воспоминание, не плод его измотанного чувства вины. Он посмотрел вниз — на её босые ноги, красные от прохладного камня, мелких острых камушков и вечерней сырости.
— Ты чего босиком? — спросил он, едва сдерживая улыбку, в которой смешались нежность и трепет. Его голос дрогнул, но он стоял твёрдо.
Мадонна всхлипнула, её плечи ещё дрожали, мокрые волосы прилипли к лицу, губы побледнели. Она оглянулась на пустую улицу, потом снова посмотрела на него, будто проверяя: он действительно здесь, он вернулся?
— Я... — она сглотнула. — Я не думала. Просто выбежала.
Он на секунду прикрыл глаза и подошёл ближе, осторожно, будто подходил к раненому зверю. Снял куртку и опустился на корточки перед ней, обернул её ступни тканью, как делал когда-то, когда она простудилась во Франции, когда носила Регину под сердцем.
— Ты же всегда так. Вначале огонь, потом думаешь, — прошептал он, не поднимая головы.
Она не ответила. Только закрыла глаза, чувствуя, как его пальцы чуть касаются её лодыжек, тёплые, настоящие, узнаваемые.
— Олег, — выдохнула она, — я тебя ненавижу за то, как ты знаешь меня.
Он поднял глаза, в которых блестело что-то большее, чем сожаление. Там было смирение. Там была любовь. Та самая, которую не смогла убить даже чужая постель, даже тысячи километров, даже разорванные клятвы.
— Я всё равно всегда узнаю, когда тебе больно, Донна, — сказал он. — Даже если ты притворяешься сильной. Даже если босиком выходишь в ночь и не зовёшь.
Он встал, не отпуская её руки. Она дрожала, не от холода — от переизбытка эмоций. Оттого, как в один момент всё слилось — тоска, воспоминания, дети, Италия, красные розы на кровати, молчание… и теперь это. Он. Его взгляд.
— Пойдём домой, — прошептал он. — К детям. К себе.
Она кивнула. Слов больше не нужно было.