24
Рим. Конец апреля. Воздух уже тёплый, почти летний, но утренние часы всё ещё обдуваются легким весенним ветром. Прошло почти полтора месяца с момента, как Мадонна родила. Данте — так она назвала мальчика — появился на свет ранним утром, в 5:46, когда город ещё спал. Он закричал сразу, с силой, как будто заявляя о себе миру. В тот момент Мадонна плакала — тихо, не от боли, нет. А от чего-то более глубокого: одиночества, свободы, любви и потери, перемешанных в один мощный коктейль.
Данте рос спокойным, в отличие от своей старшей сестры. Он не капризничал без причины, много спал, цепко держался за грудь, и порой так внимательно смотрел на мать, будто знал больше, чем положено младенцу. Его глаза были её — насыщенно-зелёные, с янтарным ободком, густые ресницы. Но вот черты лица — угольно тёмные волосы, линия скул, складка между бровей — всё это напоминало Олега. И от этого Мадонне иногда становилось больно. Почти физически.
С утра снова раздался звонок в дверь. Курьер. Она уже знала, не спрашивая. За последний месяц почти каждый день ей приносили один и тот же свёрток — тонкая коробка, перевязанная чёрной лентой, а внутри — одинокая, идеальная красная роза. Без записки, без подписи, без звука. Она перестала удивляться. Но сегодня — всё же внутренне дрогнула.
— Что за бесовщина… — пробормотала она, держа Данте на плече. Мальчик издал мягкий звук, и она машинально погладила его по спине, не отрывая взгляда от цветка.
Она подошла к окну, чтобы распахнуть его и впустить воздух. И в тот момент краем глаза увидела… фигуру. Человеческую. Тень между домами, под пальмой напротив её подъезда. Высокий силуэт, в чёрной куртке. Стоит, будто наблюдает. И тут же исчезает.
Сердце сжалось.
— Олег?.. — прошептала она, но тут же ответила себе же: — Нет. Нет. Какой Олег. Он в Москве. Он обещал. Он не приедет. Он не хочет.
Но кто тогда? Кто шлёт цветы каждый день? Кто стоит под окнами её дома?
Она медленно закрыла окно. Данте захныкал, почувствовав её тревогу.
— Всё хорошо, мой милый, — сказала она ему, прижав к груди. — Твоя мама справится. С тобой — справится.
Но на душе уже ворочалось что-то тяжёлое. Как будто прошлое стучалось в окно. Или чужая тень. Или… незнакомое будущее.
И тут — щелчок. Будто кто-то включил свет в голове.
Регина.
Мадонна замерла, прижав Данте к груди. Вся охваченная мыслями о розах, тенях под окнами и своей бесконечной усталости, она чуть не забыла — сегодня же забирает Регину сама. Не соседи. Не Мария с третьего этажа. А она. Мама.
Скоро закрытие. Итальянцы — народ тёплый, отзывчивый, и да, не в первый раз соседи с радостью выручали её. Даже с готовностью забирали и возились с Региной, как с родной. Здесь в Риме её окружали простые, добрые люди, привыкшие к коллективной жизни и открытым дверям. Но сегодня — нет. Сегодня она должна быть мамой до конца.
Она метнулась в комнату, скинула домашнюю кофту, натянула джинсы, наспех заплела волосы в косу — торчали пряди, на щеках отпечатки подушки, под глазами тени. Вид — прямо скажем, не самый презентабельный. Но сейчас было не до этого.
Данте всхлипнул — она аккуратно пристегнула его в кенгуру-переноску, проверила сумку: пелёнка, бутылка с водой, салфетки, документы. Всё на месте. Она научилась быть быстрой, чёткой, мобильной — жизнь с двумя детьми научила.
У подъезда стояла её машина — маленькая, бюджетная, взятая в кредит. Машина стала символом свободы и выживания. Водить она училась в Италии, с младенцем на животе и страха за спиной. После развода всё изменилось. Всё. Как будто прежняя жизнь сгорела дотла.
Когда Олег ушёл, она потеряла не только мужчину. Она потеряла поддержку. Деньги. Статус. И привычную иллюзию крепкой жизни. Ведь он полностью содержал их. Мадонна, когда-то уверенная в себе, с хорошей работой, после рождения Регины — уволилась. Думала: семья, дети, дом — всё будет. А потом вдруг оказалось, что осталась одна. С малышкой на руках, с новой беременностью, с раздавленным сердцем — и без заработка.
Она долго плакала. До боли в груди, до онемения пальцев. Первое время было особенно трудно — в чужой стране, без родных, без знакомых. И только дети держали её на плаву. Регина — громкая, упрямая, яркая. И Данте — тёплый, тихий, с пронзительным взглядом.
Олег скидывал деньги. Шестьсот тысяч рублей ежемесячно. На детей. Только на детей. Она никогда не брала ни копейки на себя. Ни на крем, ни на парикмахера, ни на платье. Хоть могла бы. Но не хотела. Не такая. Не мамочка в разводе, высасывающая алименты. Нет.
Эти деньги шли на Регину — сад, кружки, одежда, игрушки. На Данте — пелёнки, врачей, смеси. Она считала каждый евро, вела таблицы, записывала каждую трату.
И вот теперь она неслась по тихим улочкам Рима, со спутанной косой и младенцем на груди, с тревогой в глазах и странной силой внутри. Жизнь её развернулась наизнанку, но она всё ещё шла. Шла — ради детей. Ради себя.
Скоро она будет у сада. Скоро прижмёт к себе Регину, взъерошит ей волосы и скажет:
— Прости, что опоздала. Мамина вина.
— Реня, как дела? — с улыбкой наклонилась к дочке Мадонна, держа Данте чуть в стороне, чтобы тот не мешал.
Регина бросилась к ней с портфелем в руках и сияющей улыбкой, но, подбежав, вдруг замерла, прищурилась и нахмурилась. Осмотрела маму с головы до ног — мятые джинсы, свитер с пятном от каши, волосы, собранные в спешке, и усталость в глазах, которую ни одна тушь не перекроет.
— Мама, ты выглядишь как моя кукла за один евро, — абсолютно серьёзно произнесла она, с интонацией маленького взрослого.
Мадонна рассмеялась громко, искренне, прямо там, посреди итальянского дворика, в окружении других родителей и звона колокольчиков. Смех был громкий, живой, как давно не бывало.
— Ну спасибо, Реня, — сказала она, наклоняясь к дочке и обнимая её. — Надо срочно найти парикмахера для куклы.
— И платье. Красное. Как у принцессы!
— И ботинки. Желтые! — вмешался какой-то мальчик из группы, узнав Регину.
— Мама будет как клоун! — с довольной улыбкой подвела итог Регина, а потом взяла маму за руку. — Но я тебя всё равно люблю. Даже когда ты как кукла за один евро.
И снова смех. На этот раз уже от Мадонны со слезами в уголках глаз.
Смех, в котором было всё: усталость, любовь, боль, благодарность. И жизнь, которую она всё равно продолжала.
Как хочешь — но продолжала.
Хочешь, продолжим, как они идут домой?
Мадонна резко свернула в сторону, её сердце забилось быстрее, как если бы она почувствовала опасность, исходящую от того самого силуэта у её дома. Это был тот же человек, которого она видела уже несколько раз. Он стоял неподвижно, в тени дерева, словно дожидаясь чего-то, или кого-то. И, как и прежде, Мадонна не могла понять, кто он и что ему нужно.
— Стоп, стоп, стоп, — прошептала она, оглядываясь по сторонам. В груди холодная тревога, словно её кто-то наблюдал. Дети, сидящие сзади в машине, ничего не заметили. Регина что-то болтала, разглядывая пейзаж за окном, а Данте мирно спал в кресле-качалке. Но Мадонна не могла избавиться от ощущения, что её жизнь снова, как когда-то, стала частью какой-то опасной игры.
С каждым таким взглядом на этот силуэт её тревога усиливалась. Если бы она была одна — она бы просто поехала и вошла в дом. Но сейчас всё иначе. Она не могла рисковать. Не только своей жизнью. У неё были дети. И каждый её шаг теперь зависел от того, что будет с ними. Она ручалась за их безопасность, она была их защитой, и если что-то случится — она бы не пережила этого. Ни для себя, ни для них.
Мадонна снова оглянулась. Силуэт исчез из виду, но сомнение не покидало её. Она быстро поехала в другую сторону, прокладывая маршрут через другие улицы, стараясь держать курс и быть максимально незаметной. Углубляясь в тишину вечернего города, она чувствовала, как нарастающая тревога давит на грудь.
Порой такие моменты не были просто игрой воображения. Мадонна помнила, как однажды, много лет назад, она не обратила внимания на подобное предчувствие. Тогда всё, что ей казалось странным, оказалось страшной реальностью. И она не собиралась ошибаться снова.
— Мама, что случилось? — спросила Регина, немного приподнявшись с кресла и оглядывая её.
Мадонна быстро улыбнулась, скрывая свои страхи.
— Ничего, дорогая, всё хорошо. Мы скоро дома, — ответила она, пытаясь убедить не только дочь, но и себя.
Она знала, что сейчас ей нужно быть сильной. Не только ради себя, но и ради детей. Потому что именно она была их единственной защитой.