23
Семь месяцев пролетели как в дыму. Жаркое итальянское солнце, запах лаванды и мокрых камней после дождя — всё это стало для Мадонны новой реальностью. Она жила в Риме, в старом, но уютном доме с видом на апельсиновый сад. Каждый день был похож на следующий: отвезти Регину в сад, закупиться в лавке, вернуться, работать удалённо, перевести живот в спокойное положение. Её тело стало тяжёлым, но привычным, а одиночество — постоянным спутником. Её не мучили больше слёзы. Она была уставшей, но спокойной.
Регина уже не говорила “а” и “мам”, она носилась по двору детсада с другими детьми и на итальянском болтала так уверенно, что Мадонна иногда чувствовала себя гостьей в собственном мире. Но она гордилась ею. И собой тоже. Выжила. Пережила. Не сломалась.
Олег... он был частью другой жизни. Он был чем-то, что когда-то резало, а теперь — просто шрам. Она не хотела знать, где он, с кем. Не хотела, но иногда всё же смотрела в окно и думала: "А вдруг он появится?.." Хотя и сразу себя останавливала. "Хватит."
---
День был как день. Мадонна шла с маленьким бумажным пакетом из аптеки, в другой руке — кофе. У неё закружилась голова прямо посреди улицы. Живот потянуло, как будто кто-то сжал изнутри. Она на секунду замерла у входа в кофейню и схватилась за металлический столик, пытаясь отдышаться. Всё плыло.
Не сейчас. Господи, только не сейчас.
В это же время, в трёх кварталах от неё, Олег стоял у входа в офис итальянских партнёров. Он приехал ненадолго, по глупой рабочей задаче, в которую вляпался случайно. Прилетел вчера. С утра был хмурый, почти злой. Он не спал, не ел, и весь Рим казался ему просто улицами с историей, которая не имеет к нему никакого отношения.
— Олег, caffè? — спросил кто-то.
— Я сам. Прогуляюсь.
И он пошёл. Без цели. Просто шёл, чтобы не сойти с ума.
Когда он увидел её — он даже не понял сразу. Сначала он заметил живот. Женщина в чёрном пальто, она держалась за столик, бледная. Потом он увидел лицо. И будто в груди кто-то выстрелил.
— Донна?.. — тихо, будто боясь разбудить призрак.
Она не услышала. Или не хотела. Он бросился вперёд.
— Эй! Донна! Ты в порядке?
Мадонна подняла голову. Их глаза встретились.
И в эту секунду весь воздух, всё прошлое, вся боль, расстояния и молчание — всё сгустилось между ними.
— Не сейчас, — прошептала она, — только не сейчас, Олег. Не в этом теле. Не в этом состоянии. Не с тобой.
Он не знал, что делать. Хотел схватить её, как тогда, давно, когда она впервые упала в ванной от температуры. Хотел держать её крепко и говорить что-то важное. Но теперь… теперь у неё под сердцем рос не его ребёнок. И это знание убивало.
— Это… — начал он, но осёкся.
— Нет. — Она качнула головой, глядя ему прямо в глаза. — Это уже не про тебя.
Он понял. И не смог сдвинуться с места.
А она сделала шаг мимо. Спокойно. Ровно. Уверенно. С болью, но без слабости.
Беременная. Сильная. Одна.
Мадонна сделала шаг, второй… мир будто начал мерцать. Пятна перед глазами сливались в молочный туман. Звон в ушах стал громче, чем голоса людей на улице. Живот сжало, будто кто-то сжал его изнутри ладонью. Она пошатнулась, выронила бумажный стакан, и тот, расплескав остатки кофе, покатился к бордюру.
— Донна! — крикнул Олег, но уже было поздно.
Её тело мягко осело на мостовую, как будто выключили свет. Люди рядом зашевелились, кто-то вскрикнул. Олег подбежал, опустился на колени, подхватывая её голову.
— Эй! Донна, очнись! Донна! — он тряс её за плечи, прижимал к себе. — Чёрт, дыши! Кто-нибудь! Воды! Воды!
Она не реагировала. Только веки дрогнули.
Он выхватил телефон, руки дрожали:
— Ambulanza! Una donna incinta è svenuta! Subito! Via dei Giubbonari!
Сердце Олега колотилось так, будто сейчас выпрыгнет из груди. Он гладил её по щекам, смотрел на побледневшие губы.
— Я здесь, слышишь? Донна, я рядом. Пожалуйста. Только не так. Не ты. Не сейчас.
Толпа сгущалась, сирена раздалась где-то вдалеке. Он сжимал её ладонь, повторяя её имя, снова и снова.
А внутри него всё уже рушилось. Потому что, несмотря ни на что — это была его Донна. И может, он потерял её навсегда.
Олег сидел рядом, в машине. За окном вечерний Рим начал медленно остывать, солнце оседало между крышами, улицы наполнялись длинными тенями. Молчание давило, разрываясь только шумом мотора и её приглушённым дыханием. Она сидела прямо, с закрытыми глазами, откинутая на спинку кресла, бледная, выжатая после обморока и больницы. В бардачке лежал медицинский отчёт, в его голове — полный хаос.
— Где ты живёшь? — голос Олега был ровным, чужим, почти механическим.
Мадонна, не открывая глаз, тихо ответила:
— В Трастевере. Улица Дженокенсио, сорок три.
Он кивнул, завёл машину. Дорога тянулась молча, ровно и тревожно. Ни одного взгляда, ни одного случайного касания. Только воздух между ними — вязкий, плотный, как будто всё, что не было сказано, висело в нём.
Когда он остановился перед её домом, она уже взялась за дверную ручку, чтобы выйти, но он резко выдохнул и сказал:
— Откуда ребёнок?
Она замерла. Рука осталась на ручке. В груди всё сжалось.
— Это не твоё дело, — ответила она спокойно, но в голосе дрогнула сталь.
— Моё. Потому что я до сих пор тебя люблю, — выпалил он, будто выстрелил.
Она посмотрела на него. Долго. Устало. И впервые за всё это время — прямо.
— Любовь не спит с другими.
— И ты?
— После тебя? Только одиночество.
Он опустил глаза. На мгновение.
— Я видел результаты экспертизы. — Он почти прошептал. — Это мой ребёнок, да?
Тишина. Она моргнула, один раз, второй. Глаза у неё были влажные.
— Да. — просто сказала она. — Но ты давно отказался быть частью этой семьи. Ты променял нас. И теперь я справляюсь сама.
— Ты могла бы сказать раньше.
— А ты мог бы не предавать.
Олег кивнул, сжал руль так, что костяшки побелели.
— Я просто хотел знать. Я… Я не хочу терять всё снова.
— Ты уже потерял, — ответила она мягко. — А теперь, пожалуйста, езжай. Я устала.
Она вышла, закрыла дверь. Не хлопнула — просто тихо захлопнула. Олег остался сидеть, глядя в зеркало заднего вида, пока её силуэт не исчез в дверях дома.
И впервые за долгое время ему по-настоящему было страшно. Не потому что он потерял, а потому что теперь знал — вернуть уже, возможно, не получится.