22
Рим встретил их тёплым золотом солнца, шумом фонтанов и запахом кофе, который разливался по узким улочкам. Донна держала Регину за руку, пока та прыгала по плитке древнего тротуара, ловя блики с крыш домов. Девочка смеялась — настоящий, открытый смех, не знающий боли, предательства, сомнений. Её волосы развевались на ветру, и каждый прохожий оборачивался, очарованный этой крошечной красавицей с сияющими глазами.
Донна была в простом льняном платье, без макияжа. Она почти не ела последние дни — не потому что была в депрессии, а скорее потому что организм сам отказывался от лишнего. Тошнота, лёгкое головокружение, тяжесть внизу живота... Сначала она думала — стресс, усталость, акклиматизация. Но на третий день, когда её вырвало от запаха свежего базилика, что подали к пасте, она поняла — дело не в Италии.
Поздно вечером, когда Регина уже спала в уютной комнате старинного итальянского отеля с деревянными ставнями и кованым балконом, Донна сидела на краю кровати. Свет от уличного фонаря проникал через штору, рисуя узоры на полу. В руке у неё была тест-полоска, купленная днём в аптеке недалеко от Пьяцца Навона.
Одна полоска. Потом — вторая. Чёткая. Без сомнений.
Она не закричала. Не зарыдала. Просто выдохнула. Глубоко, как будто держала воздух в лёгких последние полгода.
— Ну здравствуй… — пробормотала она, гладя живот. — Значит, ты всё-таки пришёл. Или пришла.
Она не писала Олегу. Не собиралась. Он исчез. И пусть исчезает дальше.
— Мы справимся, Реня… — прошептала она, подходя к дочке, поправляя ей одеяло. — Мы теперь совсем не одни, но и не вместе с ним.
На стене в изголовье висела картина с видом на Колизей. Рим, вечный город, стал её убежищем. А может — началом новой жизни.
Не от Олега. Не может быть.
Она точно знала день, время, даже запах его чужого, нового тела, который всё ещё будто оставался на её запястьях. Один вечер. Один необдуманный, вывернутый, пьяный от обиды и боли поступок. И вот — результат.
— Чёрт возьми... — выдохнула она, потерев лицо ладонями.
Регина спала спокойно, свернувшись клубочком в постели рядом. Её длинные ресницы чуть дрожали во сне, губы приоткрыты. Она ничего не знала. Ей пока не нужно было знать.
— Прости меня, малышка, — сказала Донна тихо, почти беззвучно. — У мамы бывают глупости. Но у мамы будет ещё один шанс.
Она встала, подошла к балкону и распахнула створки. Перед ней раскинулся Рим — мягкий, сонный, как будто сам сочувствовал. Сколько женщин здесь любили, изменяли, бежали, прощали — и начинали заново. История повторялась.
Она положила ладонь на живот. Там что-то было — не физически, нет, ещё нет. Но внутренне — уже жил кто-то. Маленький. Совершенно посторонний. И при этом её.
— Ты не от него. И это… делает тебя легче, — прошептала она. — Не любовью, а случайностью. Но я сделаю тебя смыслом. Потому что ты пришёл, когда я думала, что меня больше нечем удивить.
Слёзы всё же покатились по щекам — тихие, тёплые, освобождающие. Она не плакала из-за Олега. Её больше не трогал Олег. Не злость, не обида, не тоска. Он стал просто прошлым.
Сейчас был Рим. Регина. Новый ребёнок. И женщина на балконе, которая наконец-то почувствовала себя живой.
Олег сидел в машине, уткнувшись лбом в руль, будто пытался через металл вернуться в тот самый момент, когда всё ещё можно было остановить. Когда можно было просто уйти от той женщины, не оступиться, не предать. Не размазать свою жизнь, как грязь под подошвой.
Снаружи капала серая московская зима. Липкий снег, потёки на окнах. Всё в этой погоде кричало о тупике. Даже не о печали — о бессмысленности. Он сам разрушил то, что было его жизнью. Сам выжег доверие в глазах женщины, которая с ним прошла ад и родила его дочь.
— Блядь... — прохрипел он, сжав руль так, что побелели костяшки.
Он знал, что она знала. Её глаза тогда ничего не кричали. Они просто смотрели на него как на мёртвого. Не было сцены. Не было драки. Только холод. Только молчание и пустота между ними.
Он вспоминал, как она уходила. Медленно. Резко. Без истерик. Как будто он перестал быть чем-то живым в её голове. Остался просто тенью на пороге, ошибкой, которую хочется вычеркнуть с минимальной болью.
И Регина… Она осталась с ней. Донна не запретила. Не стала мстить, не играла ребёнком, как оружием. Но он сам... он не мог. Не мог стоять рядом с ней и при этом быть тем, кем он стал.
— Слабость... Я проебал всё из-за слабости, — прошептал он.
Он представлял, как она теперь там. Далеко. В другой стране. Может, с кем-то другим. Может, влюбляется снова. И он понимал, что имеет право только на боль. Больше ничего.
Любовь осталась в прошлом. И, возможно, единственное, что он может — это не мешать ей строить новое. И надеяться, что хоть когда-то она сможет простить. Не принять. Просто... простить.