20
В офисе было тихо. Плотные жалюзи слегка фильтровали дневной свет, напуская в помещение мягкие тени, а системные блоки ровно гудели под столами. В просторной зоне руководства, где был кабинет Олега, всё дышало роскошной стерильностью — дорогая мебель, кофе-машина, кожаный диван, аромат нейтральной свежести, свойственный бизнес-пространствам.
Мадонна сидела на том самом кожаном диване, скрестив ноги и перелистывая журнал, в котором не могла сосредоточиться ни на одной статье. Пальцы нервно теребили край страницы. Рядом, на мягком ковре, трехлетняя Регина разложила фигурки зверей, с энтузиазмом разыгрывая диалоги между бегемотом и тигром.
— А тигр говорит: «Не ходи туда, там паутина!» — Регина изображала грозный голос, гримасничая.
— Угу, очень страшно, — рассеянно ответила Мадонна, устало улыбнувшись, не отрывая взгляда от экрана телефона.
Олег был за стеклянной перегородкой — в своём кресле, с бумагами, с телефоном, с делами. Он ни разу за последний час не поднял взгляд. Он знал, что Мадонна с дочерью здесь, но полностью погружён был в работу. Или, как думала она, делал вид.
День тянулся вяло, пока не раздался виброзвонок.
Номер неизвестный.
Со сдержанным интересом Мадонна открыла уведомление. В глазах отразилось резкое движение — она подалась вперёд, экран осветил лицо. Первое фото. Второе. Третье. Пальцы судорожно листали.
На всех — он.
Олег. Её муж. Её, мать его, муж. В ресторане. В номере. В машине. С какой-то тварью с губами, как у дешёвой актрисы. С руками, которые лежали на его груди. С его лицом, перекошенным от желания. Не тенью от работы, не под видом чего-то делового. Чистая, беззастенчивая, вонючая измена.
— Мам, ты чего? — настороженно спросила Регина, взглянув на лицо матери.
— Играй, детка… — выдавила Мадонна, но голос сорвался.
Она встала. Не сразу. Не резко. Спокойно. Механически. Подошла к стеклянной двери кабинета, толкнула её и вошла внутрь, держа телефон в руке. Смотрела прямо, в упор.
— Олег, — её голос был как лёд. — Мы можем поговорить?
Он поднял голову, удивлённый. Улыбнулся машинально.
— Сейчас, котик. Дай я быстро—
— Сейчас, — перебила она. — Прямо сейчас.
Он сразу понял. Он увидел её глаза. Он увидел, как она держит телефон. И он понял.
Регина в это время подбежала к стеклянной двери и прижалась к ней ладошками.
— Маам! А тигр хочет суп!
Олег открыл рот, чтобы что-то сказать, что-то исправить, что-то изобрести.
Но Мадонна уже подняла телефон и показала экран.
— Я, блядь, хотела суп. А ты захотел вот это? — голос её дрожал, но не от слёз — от ярости.
Наступила тишина. Настолько глухая, что даже гудение техники затихло в восприятии. Олег открыл рот, но слова не приходили. Только скомканное:
— Донна, я… это было…
— Когда? Между кофе и совещанием? — она кивнула. — Классика. Всё как у всех. Скучная, банальная измена.
— Это ошибка, — выдавил он, вставая.
— Ошибка — это когда ты забыл молоко купить. А это — выбор. Долбаный выбор, Олег.
— Донна, не при дочери…
— Так ты думал о дочери, когда с ней трахался? — Она смотрела ему в глаза. — Ты думал о нас?
Регина прижалась к стеклу и начала хныкать, не понимая, что происходит, но чувствуя накал.
Мадонна развернулась, вышла из кабинета, прошла мимо дочки, взяла её за руку.
— Мы уходим.
— Куда ты? Донна! — голос Олега прозвучал резко.
Она не ответила. Даже не обернулась.
Регина смотрела вверх, в лицо матери, не понимая, почему оно вдруг стало каменным. И почему не прозвучала сказка про тигра и паутину.
Дверь захлопнулась.
А за ней — тишина и дыхание. Новая глава.
Регина уснула быстро — слишком быстро, будто почувствовала, что матери сейчас нужно это. Маленькое тёплое тельце притихло в кроватке, дыша ровно, носиком уткнувшись в плюшевого медведя. Мадонна долго смотрела на неё — не с нежностью, а с чем-то схожим с виной. Не за то, что родила, нет. За то, что создала мир, который вот-вот рушится. За то, что поверила. За то, что выбрала не себя.
Балкон был прохладным. Город светился внизу — дышал неоном, сигнальными огнями машин, редким лаем собак и привычным одиночеством многоэтажек. Мадонна села на плетёный стул, накинула халат на плечи, достала сигарету. Не курила годами. Сегодня — плевать.
Табак обжёг лёгкие резко, злостно. Она не закашлялась.
Она не плакала. Не было ни кома в горле, ни судорог в теле. Только пустота, уже знакомая. Та, что растёт, если долго сдерживать разочарование. Та, что накапливается в тишине, когда он поздно возвращается, и пахнет не домом. Та, о которой ты знаешь, но не спрашиваешь — потому что боишься услышать правду, которую уже знаешь.
«Мама была права», — подумала она. — «Не надо было выходить замуж в двадцать. Не надо было верить в то, что можно кого-то “спасти”. Не надо было тащить это на себе.»
Она долго сидела, курила молча, листая в голове их годы — свадьба, беременность, больницы, переезд, Регина. Не жизнь, а постоянный «дальше». Всё ради будущего, которого, как оказалось, уже нет.
Телефон в руке молчал. Ни извинений, ни объяснений. Ни одной жалкой попытки что-то склеить.
И, странное дело — легче от этого. Спокойно. Холодно. Но честно.
Мадонна встала, затушила окурок о край пепельницы. Снова взглянула на город. Потом на свои руки. Потом — на звёзды. Они были безразличны. И от этого — успокаивающие.
Она пошла внутрь, медленно. Регина во сне повернулась и выдохнула что-то нечленораздельное. Мадонна поправила одеяло и легла рядом. Не для сна. Просто чтобы быть рядом. Чтобы начать прощать себе свои собственные ошибки. Сначала за замужество. Потом — за любовь. А потом — за то, что не ушла раньше.
Они стояли друг напротив друга в полумраке коридора. Тишина в квартире казалась густой, липкой, будто всё пространство затаило дыхание. Он закрыл за собой дверь, медленно, не глядя на неё. Не потому что боялся — потому что знал. Знал, что уже не отвертеться.
Мадонна смотрела на него с равнодушием, которое он, возможно, ждал, но не хотел видеть. Ни злости, ни слёз, ни истерики. Только пустое спокойствие, как у человека, который всю боль уже пережил внутри.
— Чем она лучше меня? — спросила она, голос ровный, но глухой. — Только не ври. Если начал ебаться — будь честен.
Олег медленно снял куртку, повесил на крючок. Смотрел в пол. Молчал.
— Донна… — его голос был сдавленным, натянутым. — Всё не так, как ты думаешь…
— Не пизди. — она сделала шаг вперёд. Глаза её были сухими, холодными. — Чем она лучше меня? Моложе? Сиськи торчат? Умнее, интереснее? Или просто… ты захотел почувствовать себя мужчиной, да?
Он ничего не ответил. Только вздохнул. Медленно провёл рукой по лицу, как будто стирал с себя всю вину, но та только глубже въедалась в кожу.
— Раздевайся. — повторила она, уже тише, но жёстче. — В последний раз. И не потому что я тебя прощаю. А потому что мне надо поставить точку. Чёткую. Без романтики, без боли. Просто — конец.
Он смотрел на неё. И что-то в этом взгляде было сломано. Не от её слов — от того, что внутри него тоже что-то давно треснуло, и он понятия не имел, как это починить.
Он молча начал расстёгивать рубашку.
Мадонна смотрела, как будто издалека. На самом деле, она уже не здесь. Не в этой квартире, не в этом теле. Её мысли были в далёком, холодном будущем, где она наконец свободна. Где нет больше этого постоянного «прости», «я исправлюсь», «давай начнём сначала».
Пока он раздевается, она думает не о нём, не о ней. Она думает о себе. О новой квартире. О своей дочери. О тишине. О том, как она наконец сможет слушать музыку на кухне без тяжёлого взгляда через плечо.
Когда он подошёл ближе, она взяла его за руку и повела в спальню. Ни слов, ни поцелуев. Просто тела. Последний раз. Без смысла. Без будущего.
Мадонна вздрогнула, когда Олег вошёл в неё. Она была сухой, и это было больно — слишком больно. Он замер на мгновение, проведя руками по её бёдрам, словно давая ей время привыкнуть.
— Расслабься. — Его голос звучал хрипло, но в нём всё ещё была эта фирменная властность.
Она только сжала зубы. Расслабиться? После всего, что между ними произошло? После измен, лжи, предательства? Её тело не горело от желания, как раньше. Всё было иначе.
Олег провёл губами по её шее, чуть прикусил кожу. Его пальцы скользнули по её телу, ласково, терпеливо. Но терпение было не его сильной стороной. Через минуту он больше не пытался быть нежным.
Он двигался глубже, грубее, заставляя её чувствовать его, слышать, ощущать. Он не собирался останавливаться. Не собирался отпускать её.
— Сделай мне больно, Олег… — прошептала она, обвивая его шею руками, её голос дрожал от напряжения.
Олег замер, его глаза вспыхнули каким-то опасным огнём. Он умел быть грубым. Он умел делать больно. И она это знала.
Но вместо того чтобы подчиниться её требованию, он медленно, почти пыткой, стал двигаться нежно. Слишком медленно, слишком ласково. Его губы находили её кожу, оставляя едва ощутимые поцелуи, его пальцы скользили по её телу, изучая каждую линию, каждую выпуклость.
— Ты этого хочешь? — его голос звучал насмешливо, но с ноткой тёмного удовольствия.
— Нет… — прохрипела она, изогнувшись под ним.
— А я хочу.
Он мучил её своей медленностью, доводя до безумия. Каждый его плавный, аккуратный толчок казался слишком лёгким, слишком недостаточным. Она извивалась, пыталась заставить его ускориться, но он держал её крепко, не давая вырваться, заставляя терпеть эту пытку.
— Олег, пожалуйста…
— Что, милая? Больно тебе? — он усмехнулся и снова впился губами в её шею, оставляя лёгкие укусы.
Она сжала пальцы в кулаки, глухо застонала от отчаяния, понимая, что проиграла. Он не дал ей боли. Он дал ей что-то хуже — сладкое, мучительное ожидание, от которого она горела изнутри.
Мадонна задыхалась от мучительной нежности, которой он её наказывал. Он не давал ей боли, не давал грубости, а её тело горело от неудовлетворённого желания.
Её пальцы нащупали на тумбочке холодную рукоять ножа. Она не думала, просто повела лезвием по своей шее, оставляя тонкую, багровую линию.
Олег заметил движение краем глаза и резко поймал её запястье. Но было поздно — кровь уже стекала по коже. Он замер, его взгляд потемнел.
— Ты совсем больная? — он не злился, он смеялся. Тихо, низко, с какой-то хищной нежностью.
Она смотрела на него снизу вверх, её грудь тяжело вздымалась. В глазах безумие, возбуждение, потребность.
— Ты же не даёшь мне боль. Приходится брать самой.
Олег провёл пальцами по её шее, размазывая алые капли. Потом медленно наклонился и припал губами к ране.
— Ты слишком хочешь меня, милая. Даже готова себя резать ради этого.
Его язык прошёлся по свежему порезу, очищая кожу. Он наслаждался её дерзостью, её сумасшествием.
— Ты нимфоманка, Мадонна.
— Ты знал это, когда женился.
Она резко притянула его за шею, впиваясь в губы жадным, яростным поцелуем. Её ногти впились ему в спину, требовательно, умоляюще.
— Теперь сделай мне больно.
Он усмехнулся и, не раздумывая, вонзился в неё так, что она вскрикнула. Теперь он не был нежным. Теперь он давал ей то, что она просила.
Олег замер. Под ним Мадонна выгнулась, её тело дрожало, но не от удовольствия, а от боли.
Кровь.
Алые потоки стекали по её бёдрам, пачкали простыни.
— Чёрт… — он выругался, отстраняясь, но её руки тут же вцепились в его шею.
— Не смей останавливаться.
Её голос был низким, требовательным, полным отчаяния.
— Ты истекаешь кровью, Мадонна.
— И что? Разве тебе не нравится? — она усмехнулась, облизывая пересохшие губы. — Ты ведь стонал от этого.
Её взгляд — полубезумный, затуманенный.
Олег чувствовал, как сердце бешено колотится в груди. Это возбуждало, тревожило, злило.
— Ты себя угробишь.
— Я этого хочу.
Он склонился ближе, обхватил её лицо руками, заставляя смотреть ему в глаза.
— Ты думаешь, я позволю тебе?
Она усмехнулась, цепляя ногтями его плечи.
— Ты не справишься со мной, Олег.
Он рванулся вперёд, вновь входя в неё. Теперь ещё жёстче.
Она вскрикнула, но не оттолкнула его.
Она принимала боль, наслаждаясь ей.
Она хотела сгореть, и Олег собирался сжечь её дотла.
Олег тяжело дышал, сжимая её лицо в ладони. Горячая белая жидкость стекала по её губам, подбородку, капая на ключицы.
Мадонна медленно провела пальцем по щеке, собрала часть спермы и лизнула, не отводя от него взгляда.
— Тебе нравится унижать меня, да? — её голос был хриплым, но в нём не было ни злости, ни укора.
Олег усмехнулся, сжимая её подбородок.
— Нет. Мне нравится, что тебе это нравится.
Она улыбнулась, грязно, вызывающе, и провела ладонью по своей шее, смазывая следы его рвущейся страсти с алыми царапинами.
— Ты всегда так груб, когда злой…
Он наклонился ближе, облизал уголок её губ, где всё ещё оставалась его семя.
— И ты всегда так сладко принимаешь это.
Мадонна торопливо вытерла лицо, натянула халат и взъерошила волосы, чтобы выглядеть хоть немного естественно. Олег, лениво потянувшись, укрылся одеялом до плеч, скрывая оголённое тело.
После — тишина.
Он уснул, как всегда, на спине, разметавшись по кровати. А она лежала рядом, с открытыми глазами, глядя в потолок. И думала о том, как завтра начнётся новая жизнь. Без него.
Сначала — одиночество. Потом — свобода.