19
Поздняя ночь встретила их тишиной спального района Самары — белое одеяло снега на крышах, редкие фонари, запотевшие окна, скрипучая калитка. Было почти три часа ночи, когда машина остановилась возле старого кирпичного дома родителей Олега. Свет в кухне уже горел — как будто Людмила знала, что они приедут именно в эту минуту.
Мадонна, вылезая из машины, тихо чертыхнулась. Ноги подкашивались, спина ныливо напоминала о восьми часах дороги и, как ни крути, последствиях вчерашней ночи, когда они оба не пожалели себя ни на секунду. Она прислонилась к капоту, натягивая пальто плотнее, и только потом обошла машину, чтобы открыть заднюю дверь и вытащить Регину. Та, вопреки логике, не спала — напротив, оживлённо болтала и теребила лямки автокресла.
— У кого энергия на исходе, а кто только начал, да, Реня? — пробормотала Мадонна, целуя её в лоб. Та завизжала, довольная.
Олег обнял жену за плечи и повёл к дому.
— Сейчас будет "поешь-поешь", сто процентов, — тихо сказал он.
— Не дай бог ещё и борщ, — ответила Мадонна, — я тебе клянусь, я сяду на пол и буду плакать.
Они вошли. В кухне, как и ожидалось, парило. Людмила в фартуке, румяная, будто от духовки, а отец Олега, всё тот же сдержанный и суховатый Олег-старший, сидел за столом и уже резал хлеб.
— Господи, вы как с войны! Заходите, грейтесь! — воскликнула Людмила, уже кидаясь к внуке. — Региночка! Ах ты моя золотая! Смотрите какая бодрая, не капризничает совсем! Вот это девочка!
Регина, будто почувствовав внимание, расплылась в беззубой улыбке и потянулась к деду. И тот, обычно молчаливый, вдруг заговорил:
— Давай ко мне, мелкая, с дедом поиграешь, а маме с папой пусть мозги немного остынут.
— Олег, смотри, она не орёт. Удивительное рядом, — выдохнула Мадонна, устало опускаясь на табурет. — Хотя, чёрт, а как теперь её уложить? Уже проснулась, и у неё глаза как у совы.
— Пусть набегается, потом вырубится, — спокойно заметил Олег, принимая из маминых рук чай.
— Мадонночка, супчик горячий, давай, — настаивала Людмила, — сил-то никаких после дороги. Ты посмотри на себя, ты худеешь с каждым разом!
— Спасибо, тётя Люда, — улыбнулась Мадонна. Она действительно любила этих людей, как своих. Её родные — Алесса и Рудольф — жили в соседнем доме и тоже ждали их завтра на обед. Но именно у родителей Олега чувствовалась особая атмосфера уюта. Тут пахло детством мужа, фотографиями на стене, старой мебелью, котлетами на пару и теплом, которое не купить.
— А где Саша? — спросила она, аккуратно размешивая суп. — Я думала, он будет.
— Да у него смена, — сказала Людмила, закатывая глаза. — Работа-работа, ни одной ночи дома. Как жену нашёл — вообще пропал. Приедет завтра. Хотите — всех соберём, сделаем шашлык.
— Ты с ума сошла, — усмехнулся Олег. — Минус десять, какой шашлык?
— С мангала, под навесом, чего ты. А у тебя голос осип. Опять куришь?
— Мама...
Мадонна только наблюдала за этим всем. Регина уже вертелась у деда на коленях, громко гукала, хватала за пуговицы свитера, а он смеялся, иногда отпихивал мягко её ладошки, иногда наоборот — подставлял щёку для поцелуя. И, несмотря на усталость, на ломоту в теле, на неуместное время, — она чувствовала себя на месте. Всё было живое. Настоящее. С рутиной, с усталостью, с криками, с переговорами о борще в три часа ночи.
— Завтра к твоим. Сил хватит? — спросил Олег, наклонившись к ней.
— Если кто-то ночью разбудит Регину, я ночью уеду обратно. В одиночку.
— Моя бесстрашная, — засмеялся он, обняв её.
— Блядь, я просто мать. А матери не боятся, они выживают.
— Ну, теперь ешь и спи. А я с дочерью и дедушкой в караоке поиграю.
— Только без «Песни года», я серьёзно. Один раз ещё услышу «Антошка, Антошка, пойдём копать картошку» — я выколю себе уши.
И она вздохнула. Потянулась к ложке. И впервые за этот день по-настоящему расслабилась.
— Донночка, милая, тебя мой ненаглядный сын не обижает? — с доброй ироничностью в голосе спросила Людмила, аккуратно расставляя тарелки на кухонном столе. В её голосе звучала не просто забота, а настоящая женская солидарность, которой порой не хватает в этой жизни. Глаза — светлые, живые — светились от радости встречи, от ощущения дома, в котором теперь снова звучал детский голос.
Мадонна уселась на деревянный стул, аккуратно придерживая Регину на коленях. Малышка тянулась к ложке, пытаясь схватить её своими пухлыми пальцами, но каждый раз лишь скользила мимо, чем сама же себя и развлекала. Мадонна мягко придерживала её ручки, улыбаясь и наблюдая за этим маленьким спектаклем.
— Нет, тётя Люда, это я его больше обижаю, — произнесла она с лёгким лукавством и кивнула в сторону Олега, который, положив локти на стол, с аппетитом ел бутерброд с колбасой.
— Вот и правильно, — ответила Людмила с усмешкой, даже не оглядываясь. — Мужиков нельзя жалеть. Как дашь слабину — всё, считай, пропал мужик. Тебе повезло, что у тебя характер есть.
Олег театрально закатил глаза, проглотил остатки еды и, сделав вид, что обижен до глубины души, протянул:
— Спасибо, мамочка… очень поддерживающе. Значит, зачем сына родила? Чтобы женщине под руку было кого пилить?
— А ты попробуй сначала не расслабляться. — Людмила игриво пригрозила ему половником. — Мы, женщины, не вредные. Мы — предусмотрительные.
Все рассмеялись. Смех был естественным, живым, лёгким. Таким, какой бывает только в кругу своих, когда ни маски, ни усталость не мешают быть настоящими.
Радио на подоконнике негромко шуршало какой-то мелодией 80-х, чайник на плите снова начинал шуметь, обдавая кухню влажным паром. Олег-старший молча наливал чай в стаканы, будто дополняя эту картину своей тенью. Регина, тем временем, издала резкий зевок, потянулась и щёлкнула языком.
— Всё, моя дочка пошла в режим ночного воя, — заметила Мадонна и встала, прижимая малышку к себе. — Спать ей надо, но у неё, как всегда, вечеринка.
Она покинула кухню и перешла в комнату, которую им выделили. Уютная спальня, заставленная старой мебелью, запах нафталина вперемешку с выстиранными шторами. На стенах висели фотографии — молодая Людмила в свадебном платье, Олег с разбитым коленом, Саша с выпускного. История одной семьи. Не чужой теперь и ей.
Она опустилась на край кровати. Регина беспокойно вертелась, что-то бормотала себе под нос, хватала то край пелёнки, то подол материнской рубашки. Мадонна пыталась петь ей колыбельную, тихо напевала что-то итальянское — то, что когда-то пела ей мама. Потом стала шептать, укачивая девочку на руках:
— Сладкая моя, ну давай уже поспим. Мама тоже хочет просто лечь, просто дышать. Пожалуйста...
Но Регина, казалось, не знала, что такое усталость. Она извивалась, пыталась перевернуться, снова зевала, но глаза не закрывала. Мадонна положила её в кроватку, но та начала хныкать.
— Ну что же ты, моя звёздочка… — почти умоляюще прошептала она, — дай маме просто посидеть. Болит всё, от волос до пяток. Эта дорога, эта грёбаная дорога, этот секс на всю ночь...
Из кухни доносился гул голосов — Олег и Людмила о чём-то спорили, потом смеялись. Дом жил своей жизнью, он был тёплый, надёжный, старый, как любимый плед. А она, Мадонна, сидела в полумраке, раскачивая себя вместе с дочерью, пока грудь снова наполнялась молоком, тело звенело от усталости, и мысли разбредались.
Скоро уснёт. Обе. Главное — дожить до тишины.
Она тихо вздохнула, прижала Регину к себе и, кутаясь в тёплый плед, вышла из комнаты. Ноги налились тяжестью, спина гудела, как после многочасовой смены, и единственным желанием было — просто выдохнуть. Свет в кухне и гостиной по-прежнему горел, запахи еды и тёплого чая всё ещё витали в воздухе. Уют, который в обычный день казался бы спасением, сегодня был как затянувшийся спектакль.
— Она не засыпает, — сказала Мадонна хрипловато, почти безэмоционально, и подошла ближе.
Голоса в комнате стихли, когда на руках у неё появилась чуть покрасневшая от беспокойства Регина. Девочка крутила головой, моргала, открывала рот — то ли от зевка, то ли от желания снова вскрикнуть. Волосы Мадонны были растрёпаны, на щеке отпечатался след от детской пелёнки. Но она стояла прямо, твёрдо, несмотря на изнеможение.
Олег-старший, отец её мужа, поднялся из кресла. Его движения были неспешные, тёплые, как у человека, который не боится детей и умеет с ними обращаться. Он взял внучку на руки, с лёгкостью, с какой поднимают перышко, и начал покачивать, поглаживая ей спинку.
— А ну, иди сюда, сладкая моя. Сейчас мы с тобой попрыгаем… — приговаривал он, сдвигая брови в притворной строгости. — Кто тут не спит, а?
— Пап, я бы лучше не игрался с ней ночью, — сказал Олег, опираясь плечом о дверной косяк. Усталость в голосе была не менее заметна, чем у его жены. — Мы потом до утра её укладывать будем.
— Пусть играет, измотается и заснёт. — Людмила махнула рукой, не отрываясь от чайника. — Вон, помнишь, как ты до года вообще спал только в машине? Так ничего, выжили.
Мадонна подошла ближе к Олегу и, ничего не говоря, молча прижалась к нему. Он обнял её одной рукой, не глядя, но крепко, будто инстинктивно почувствовал её надлом. Регина в это время захихикала в руках у деда, расплескивая вокруг беспокойство и восторг одновременно. И в этом была странная двойственность — усталость вперемешку с любовью, бессилие на грани блаженства.
Они стояли так: Мадонна прижалась к Олегу, а напротив — дед с внучкой, убаюкивающий её шутками, будто пытался навязать ночи своё, семейное, правило — мы справимся. Даже если все уже выжаты до сухости.
Дом был ещё полутёмен, только сквозь плотные шторы просачивались полоски раннего зимнего солнца. Весь дом уже просыпался — слышны были тихие голоса на кухне, позвякивание посуды, запах свежесваренного кофе и домашнего хлеба, разносившийся по коридору. В комнате, где спали Олег и Мадонна, царила теплая полутень. Простыни сбились в комки, одеяло наполовину сползло с кровати, а сама Мадонна лежала на боку, с подушкой, подложенной под колени, блаженно разметав волосы по подушке.
Регины в комнате не было. И впервые за несколько месяцев в теле Мадонны царила непривычная лёгкость — ни толчков пятками в живот, ни ночных рыданий, ни бесконечных укачиваний. Только тишина и лёгкое покалывание в груди — материнский инстинкт подсказывал, что дочь в безопасности, но молоко всё равно подступало, требуя быть нужным.
В комнату заглянул Олег — босиком, в трикотажных домашних брюках и футболке, волосы слегка взъерошены, как всегда по утрам. В руках — чашка кофе.
— Донна, подъем. — Он наклонился, поцеловал её в висок. — Мама зовёт на завтрак. Уже почти восемь. Ты спала как убитая.
Мадонна лишь глухо простонала, даже не открывая глаз:
— Олежа… Я не хочу… у меня ноги болят…
Он усмехнулся и присел на край кровати, одной рукой убирая волосы с её лица.
— Ну ты хоть глаза открой, а то я не уверен, ты вообще в сознании или говоришь сквозь сон.
— Нет… я серьёзно. — Голос у неё был сонный, хрипловатый. — Если я сейчас встану, я свалюсь прямо на стол… Дай ещё полчасика… час…
— Хорошо, тебе принести покушать? — предложил он мягко, поглаживая её плечо.
— Нет… я бы… я бы сейчас покормила Регину грудью и поспала ещё. — Она нащупала одеяло и снова натянула его на себя, прижавшись к подушке. — Попроси, чтобы мне её принесли сюда, пожалуйста.
Олег улыбнулся и кивнул, встал, потянулся и пошёл на кухню. А Мадонна, провожая его взглядом в прищуре, снова закрыла глаза. В её голове уже крутились мысли: «А вдруг Регина проснулась и плачет? А вдруг молока уже мало? Надо бы сцедить чуть позже… И где моя резинка для волос?..»
Но, вопреки всему, она снова провалилась в сладкий, густой сон.
Тем временем в кухне царило утро по-семейному. Людмила хлопотала у плиты, выкладывая сырники на блюдо, отец Олега резал хлеб и что-то бормотал себе под нос, а Регина сидела в детском стульчике, довольная, с ложкой в руке, которой постукивала по столику, будто дирижируя происходящим.
— Она что, не встала? — удивилась Людмила, услышав от сына, что Мадонна ещё спит.
— Ну, сказала, ноги болят. Не трогайте её, пусть отдохнёт. Я сам всё сделаю, — отрезал Олег, взяв бутылочку, на всякий случай, и направился за дочерью.
Регина, завидев его, заулыбалась, ручки потянулись вверх. Он поднял её, прижал к себе, и девочка ткнулась носом ему в щёку.
— Пойдём к маме. Она тебя заждалась.
Мадонна всё ещё спала, когда он вернулся. Только когда тёплое тельце прижалось к ней, а маленькая ладошка коснулась кожи, она приоткрыла глаза.
— Привет, любовь моя… — пробормотала она, обнимая дочку.
Регина уткнулась в грудь, сразу найдя своё утешение. Молоко пошло сразу, а Мадонна снова закрыла глаза и позволила себе быть в этом моменте. Без спешки. Без раздражения. Без чувства вины.
Просто мать. Просто утро. Просто любовь.
А за дверью продолжала жить семья. Время шло своим чередом.