18
Остаток пути они ехали почти в тишине. Детские песенки всё ещё играли где-то на фоне, но Мадонна, устроившись на заднем сидении, прижала к себе Регину и накрыла их обеих пледом. Девочка уже почти не капризничала — устав от непривычных ощущений и долгой дороги, она просто прижалась к матери и быстро уснула, покачиваясь в такт движения машины. Мадонна гладила её по спине, ощущая, как под её ладонью поднимается и опускается грудная клетка малышки.
Олег оглядывался через зеркало, бросая быстрые взгляды на своих девочек. Он видел, как Мадонна обнимает Регину, как её лицо расслаблено, но всё равно напряжено внутренне — материнство не отпускало даже во сне. Он убавил громкость музыки и переключился на спокойный лоундж. За окном мелькали заснеженные леса, редкие фуры и заправки. Осталось семь часов. Он немного выдохнул и тихо пробормотал:
— Хоть бы так и проспали до Самары...
Но не спали. Часов через пять Регина снова начала просыпаться — проснулась тихо, без крика. Просто зашевелилась, начала ёрзать и что-то мямлить, щекоча Мадонну своим дыханием в шею. Та сразу открыла глаза, и, не дожидаясь, пока каприз перерастёт в полноценный ор, аккуратно высвободила грудь из-под топа.
— Ну что, сладкая, давай перекусим на ходу… — пробормотала Мадонна, прислоняя дочь к себе.
Регина тут же нашла грудь и уткнулась в неё с голодной сосредоточенностью. Она всё ещё питалась только грудным молоком, хотя и разговоров об отлучении от груди в доме было немало.
Мадонна сама однажды заявила:
— Мне кажется, пора на смеси, — она тогда сидела на кухне, выжимая себе сок, и говорила спокойно, без эмоций.
Олег, стоявший у кофемашины, сразу посмотрел на неё.
— Не рано?
— Многие даже с рождения на смесях, — пожала она плечами.
— Ну, это же ты. Ты не "многие", Донни, — отозвался он, подавая ей стакан воды. — Если чувствуешь, что хочешь продолжать — продолжай. Мы не на гонке.
Но отучить Регину оказалось невозможно. Она буквально отказывалась от бутылочек, плевалась, отворачивалась, а стоило подойти Мадонне — сразу тянулась к груди, словно срабатывал внутренний компас. Мадонна в какой-то момент просто перестала бороться.
В дороге, кормя малышку, она прикрыла глаза. Мысли шли фоном — про визит к родителям Олега, про новую жизнь в их большом доме, про то, как изменились за последние полгода. Иногда она задавала себе вопросы, которые не произносила вслух: "Я хорошая мать? Я справляюсь? Или я просто тяну это на автомате?"
Регина ела, мурлыкала, потом уткнулась лицом ей в грудь и уснула снова.
Олег слегка повернулся, заметив, что Мадонна не спит.
— Всё нормально? — спросил он тихо.
— Да. Она поела и снова отрубилась, — Мадонна зевнула. — Нам бы так, а?
— Ещё часа два — и мы на месте. Хочешь кофе, когда остановимся?
— Хочу кофе, маску на глаза, и час тишины, — сказала она устало, но с тенью улыбки.
— Насчёт тишины не обещаю, — усмехнулся он. — Там же ещё твоя мама.
Мадонна громко выдохнула.
— Точно. Алесса. Значит, не кофе, а водку.
Они рассмеялись. Не громко — тихо, уставшими голосами. Но это был тот смех, который сбрасывал груз с плеч.
Ещё через пару часов Регина снова проснулась, уже окончательно. Она смотрела по сторонам, щупала своё платье, тянула ручки к окну. Мадонна включила ей какие-то мультики на телефоне, и на время в машине воцарился мир. С каждой минутой путь приближался к Самаре, к родителям, к вопросам, к очередным попыткам объяснить, почему Регина не спит ночами, почему Мадонна всё ещё кормит грудью, и когда "уже выйдет на работу".
Но пока — они просто ехали. С пледом, сонной малышкой и дорогой, которая ещё звала вперёд.
— У меня всё тело болит от прошлой ночи, — сказала Мадонна, приподнимая бровь и вытягиваясь в кресле, чтобы размять затёкшую спину. На губах играла полуулыбка — уставшая, но довольная. Та самая, после которой хочется либо рассмеяться, либо снова затащить её в постель.
Олег, сидевший за рулём, только хмыкнул, не отрывая взгляда от трассы. Он знал, о чём она. Это была одна из тех ночей — внезапных, тяжёлых, выматывающих, когда ни один из них не хотел останавливаться. В воздухе стояла августовская влажность, и в доме не было спасения от жары — кроме, пожалуй, одного.
— Я тебя предупреждал, — бросил он, чуть усмехнувшись. — Ты же сама сказала: «Не останавливайся, если я скажу “хватит”».
— Ну да, но я думала, что ты притворяешься зверем, а не буквально им станешь, — она скосила на него взгляд, с трудом повернув шею. — У меня ощущение, что меня трахнул медведь и потом ещё дважды переехал КамАЗом.
Олег фыркнул.
— Ну, ты выла как будто тебе это понравилось.
— Это и было потрясающе. Просто теперь у меня всё болит. Поясница, бёдра, шея. Сиськи. Особенно сиськи, блядь. Как будто ты на них отыгрывался за все годы.
— Ммм. Не спорю, — он быстро глянул в зеркало заднего вида, убедившись, что Регина ещё спит. — Я бы ещё, если честно.
— Я сейчас — только если ты меня унесёшь на руках, уложишь, вымоешь, смажешь кремом и дашь неделю сна.
— Ты слишком сексуально это описала, чтобы я отказался.
Она засмеялась, притянув к себе дорожную подушку и положив её под затылок. Было странное чувство: дорога, тепло, семья рядом, и — эта непрекращающаяся игра слов между ними, как будто они всё ещё в начале. Хотя у них уже был дом, дочь, усталость до дрожи в руках.
— Если серьёзно, — сказала она тише, — я давно не чувствовала себя настолько живой. Даже если потом полдня не могу ходить.
— Спасибо, это комплимент моему эго, — с деланной гордостью сказал он.
— Не только эго. Ты просто... вернул меня себе. Это звучит тупо, но я реально забыла, каково это — просто быть женщиной. Не мамой. Не раздражённой домохозяйкой. Не ходячим куском истерики. А просто женщиной. Желанной. Желющей. Живой, — она говорила тихо, почти шёпотом, глядя в окно.
Олег не ответил сразу. Только через минуту сказал, спокойно:
— Я всегда тебя хотел. Даже когда ты психуешь. Даже когда орёшь. Даже когда хочешь меня убить.
— Ну... это звучит как диагноз.
— Это и есть диагноз. Любовь.
Она засмеялась снова, уже мягче.
Регина заворочалась на заднем сиденье, издав хныкающий звук. Мадонна сразу же обернулась и достала из сумки бутылочку, предложила грудь, но дочь капризничала, отворачивалась.
— Похоже, проснулась не в духе, — сказала Мадонна, — или опять жарко.
Олег включил кондиционер сильнее, сбавив поток воздуха, чтобы не продувало. Они были почти у границы Самарской области. До дома родителей оставалось часа три.
— Думаешь, будут очередные допросы? — спросила она спустя пару минут.
— Сто процентов. Мама начнёт: "А почему не перекрестили? Почему не в церковь? Почему не отучили от груди?" — он пародировал голос Людмилы, что вызвало смешок у Мадонны.
— Я в какой-то момент просто начну есть их еду и делать вид, что не понимаю по-русски.
— Ну, у тебя имя как у персонажа из латиноамериканского сериала, им не привыкать.
— Очень смешно, Олег. Очень.
Они ехали дальше, дорога потихоньку сменила серые обочины на живописные холмы и сосновые рощи. Мадонна снова устроилась поудобнее, Регина уснула. И было в этом всём что-то мучительно тёплое: усталость после страсти, недосказанность между фразами, близость без извинений.
И только один вопрос в голове — как долго продлится это спокойствие.
То ли «мам», то ли «а» — пробормотала Регина, но больше похоже это было на сдавленный крик, когда она окончательно проснулась. Голос её был хрипловат, будто проснулась из глубин тревожного сна, и сразу начала капризничать. Щёчки налились, кулачки сжались, ножки забились, а лицо перекосилось в том самом характерном, предвещающем бурю выражении.
— Блядь… — выдохнула Мадонна, на ощупь поправляя лиф футболки, потому что молоко уже потекло само собой, будто организм получил звуковую команду. — Материнство, блядь. Дичь просто.
Она протянула руку назад, через сиденья, осторожно дотянулась до ручки автолюльки и стала расстёгивать ремешки.
— Давай я, — предложил Олег, сбавляя скорость. — Не тянись, и так вся в неудобной позе.
— Да я быстрее, — буркнула она, уже подхватывая Регину на руки. — Ты за рулём, держи глаза на трассе.
Регина уже всхлипывала всерьёз, заливаясь криками, как будто всё вокруг виновато в её пробуждении.
— Эй, эй, всё нормально, всё нормально, моя маленькая ведьма. Сейчас. Сейчас, — Мадонна устроила её на груди, стянула ткань и подала соску. Ребёнок сразу вцепился, и на какое-то мгновение в машине воцарилась тишина. Только детские песенки вполголоса продолжали играть, фоновой нежностью разбавляя остатки нервного напряжения.
— Что она сказала вообще, ты понял? — спросила Мадонна спустя пару минут.
— То ли «мам», то ли «ам». Или «АААА», как она обычно. Хрен разберёшь. Ей ещё рано говорить, но знаешь… если «мам» — то тебе бонус в карму.
— Это не бонус, это пинок под жопу. Теперь я обязана быть доброй. А я не хочу быть доброй. Я хочу поспать, а не быть доброй, — бурчала она, но держала Регину крепко, одной рукой прикрывая её от случайного сквозняка.
— У тебя в глазах молоко и ненависть.
— Да. Потому что я одновременно теку и раздражена. И не по сексуальной причине, кстати. Просто я женщина в машине, кормящая, у которой чешется плечо, спина вспотела, а у ребёнка, похоже, очередной скачок роста.
— Сказала — и опять попала в точку, — хмыкнул Олег. — Ты это называешь “приключением на машине”, между прочим.
— Ну так. Романтика 21 века. Не свечи, не шезлонги, не вино. А мокрые пелёнки, грудь наружу и злость на весь мир. Рядом с любимым мужиком и орущей дочкой.
Он рассмеялся. По-настоящему. Громко, искренне, даже чуть выбив слёзы из глаз.
— Боже, Донна, как же ты всё метко видишь. Я тебя за это и люблю, понимаешь? Не за идеальность, не за терпимость. За то, что ты можешь материться и кормить грудью одновременно. И быть при этом красивой до тошноты.
— Я потная, злая, у меня волос как мочалка. О какой красоте ты, мать твою, говоришь?
— О настоящей. Ты настоящая. Всегда была. Даже когда бесячая. Особенно когда бесячая.
Она перевела взгляд на него — и вдруг почувствовала, как горло сдавило. Как будто все эти месяцы, дни, ночи — каждый день с дочерью, каждый ор, каждый крик, каждая капля молока, каждый недосып — всё это превратилось в огромную лавину чувств, и она вот-вот хлынет. Но не сейчас. Сейчас — дорога, трасса, семья. И ребёнок, присосавшийся к ней с такой яростью, будто жизнь у него зависит только от неё.
— Ну и катись ты, — прошептала она. — Влюблённый идиот.
— Уже лечу.
Они ехали дальше. Трасса уходила в горизонт, где дымка снега и солнца сливались в серебро. Регина снова уснула, причмокивая. А в голове у Мадонны звучал один вопрос — как, чёрт возьми, в этом хаосе можно быть настолько живой.