16
Мадонна стояла у кухонной стойки, босиком, в домашней майке на одно плечо. Тёмные волосы в беспорядочном пучке, лицо покрасневшее от усталости и злости. Олег открыл холодильник, резко, как будто хотел вырвать из него хоть какое-то спокойствие.
— Ты слышишь вообще, что я тебе говорю? — голос Мадонны дрожал, но не от слабости. — Ты уже третий день приходишь как гость. С ребёнком не сидишь. Мне никто не помогает, кроме как ты орёшь, что устаёшь!
Олег захлопнул дверь холодильника. — А ты думаешь, я отдыхаю? Я работаю. Я тяну троих на себе — тебя, Регину, и всех ваших срывов!
— Не ори! — зашипела она. — Ребёнок спит!
— А мне плевать! — рявкнул он. — Может, ты забыла, но я тоже человек. Я не обязан тащить всё один, пока ты с ума сходишь от своих гормонов.
— Ах, вот как? — Мадонна шагнула ближе. — Ты сейчас на мою голову ещё и сраные гормоны повесишь?
— Не притворяйся жертвой, Донна. — Он сжал кулаки. — У нас в доме ни покоя, ни логики. Я боюсь домой приходить. Потому что тут всегда истерика.
— Я мать твоего ребёнка! — прокричала она, хлопнув ладонью по столу. — И у меня нет права быть уставшей, да?
— Тебе всё не так. Я что, робот? Я не обязан быть идеальным!
— Ты хотя бы был бы тёплым, Олег! А то приходишь, будто мертвец! Ноль эмоций! Ноль помощи!
Олег отодвинул стул ногой, сел, сжал виски. — Я не знаю, зачем мы всё это делаем, если каждый день как война.
Она молчала, глядя на него. Потом шепнула:
— Я тоже не знаю…
Повисла тишина. Где-то из детской донёсся тонкий крик Регины.
Олег не шевельнулся. Мадонна закатила глаза, обошла его молча, направилась в сторону детской, но потом резко остановилась:
— Нет, иди сам. — Она повернулась через плечо. — Хочешь равных условий? Иди, проверь свою дочь.
Он медленно поднялся. Не сказал ни слова. Прошёл мимо неё, даже не взглянув. Она осталась стоять, прислонившись к косяку, вытирая ладонью слезу, которая сама скатилась по щеке.
Мадонна простояла у косяка не меньше минуты. По телу бежала дрожь, но не от холода — от того, как разрывалась внутри. Крик Регины становился всё громче, пронзительнее, как будто её резали ножом. Мадонна ждала. Ждала, что он поднимется. Повернётся. Пойдёт. Хоть что-то скажет. Хоть на секунду покажет, что в этом доме он не просто мебель.
Олег не вышел. Из комнаты не доносилось ни шагов, ни слов. Только крик. И тогда что-то внутри неё оборвалось.
Она сорвалась с места, почти бегом влетела в детскую. Освещение было приглушённым, ночник отбрасывал мягкие тени на стены. В кроватке, скрюченная, красная от плача, лежала Регина. Грудка дёргалась в рваном ритме, глаза слезились. Мадонна подбежала, схватила её на руки, прижала к груди.
— Всё-всё-всё... Малышка, я тут, мама тут...
Но Регина не успокаивалась. Плакала так, будто почувствовала всё напряжение в воздухе, всю эту вонючую злость, которой была пропитана кухня. Мадонна прижала её крепче, раскачивалась на ногах, пытаясь найти хоть какую-то устойчивость.
— Ты чего, а? — тихо прошептала. — Боишься? Прости… Прости, что тебе не повезло. Прости, что мы как два идиота…
Она прошла с ребёнком в кресло у окна, медленно села, продолжала укачивать. Плакать не хотела, но всё равно текло. Слёзы просто лились. Без всхлипов, без драмы — тупо ручьём.
В дверях появился Олег. Стоял в темноте, прислонившись плечом к косяку, будто боялся зайти. Или не хотел. Лицо пустое, взгляд в пол.
— Почему ты не пошёл? — её голос был хриплым, сухим. — Я же сказала — иди сам.
— Я знал, что ты пойдёшь.
— А если бы нет? — она посмотрела на него, даже не злясь уже. Просто устала. — Ты бы что, спать лёг?
— Я устал, Донна. Я реально устал.
— А ты думаешь, я отдыхаю? Думаешь, я сижу тут в халате и нюхаю лилии?
Он не ответил.
— Знаешь, что страшно? — продолжила она, — Что я перестаю тебя чувствовать. Как будто ты гаснешь у меня на глазах. Превращаешься в... в фигуру. В силуэт.
Он ничего не сказал. Только развернулся и ушёл, даже не попытавшись подойти ближе. Она смотрела ему вслед — шаги тяжёлые, медленные. Не злоба. Пустота.
Регина затихала. Поглаживая её спину, Мадонна прошептала:
— Вот так вот. Любовь, семья, всё это. Раз — и трещины. Никто не орёт, не бьёт посуду. Просто становятся чужими. Потихоньку.
Дочь наконец успокоилась. Мадонна посмотрела в окно — город светился огнями, будто насмехался. В такой тишине особенно громко слышно, как внутри что-то ломается.
На кухне было прохладно. Утро, уже ближе к полудню, а воздух в квартире всё ещё стоял тяжёлый — как будто с прошлого вечера ничего не проветрилось. Мадонна сидела за столом в старом сером халате, с чашкой недопитого кофе, который остыл ещё час назад. Регина спала — или тихо лежала в кроватке, сама с собой. В последнее время она начала меньше плакать. Будто чувствовала, что у родителей просто нет больше ресурса даже на истерику.
Олег вошёл без звука. Не торопясь, как будто опасался, что любое движение может стать поводом. Неделя — целая неделя ни одного настоящего разговора. Только бытовое: "где пелёнки", "она ела", "я купил смесь". Молчали. Потому что не знали, как не ранить. Или потому что было уже наплевать, кто первый. Гордые оба. До отвращения.
Мадонна не подняла взгляда. Просто поставила чашку на стол, не издав ни звука. Она его почувствовала — тепло спины, как он приблизился, потом замер. Встал рядом. Но не сел. Просто стоял.
— Я тебе не враг. — Голос Олега был тихий, ровный. Почти чужой. — Я, блядь, просто тоже человек.
Мадонна криво усмехнулась.
— Красиво сказал. Запишу на стену. Между "не забудь купить подгузники" и "помой бутылочку".
— Ну конечно, — он выдохнул, — ты же всегда с сарказмом. Как только не по-твоему — всё, театр пошёл.
Она подняла на него взгляд. Сухой, ледяной.
— А как, по-твоему, надо было? Я тут одна, с грудью, которую ты даже не замечаешь больше. С телом, от которого осталась только тень. С ребёнком, который орёт, когда ты на работе, и молчит, когда ты дома, как будто даже она тебя чувствует через стену. Мне страшно, Олег. И вместо того чтобы обнять — ты уходишь в себя, как в бункер.
Он сжал челюсть, с усилием.
— Мне тоже страшно, Донна. Но я не умею разрывать себя на куски. Я тоже живой, ты забыла? Я тоже не сплю ночами, если что. И, извини, если я не бегаю с цветами по утрам. Я здесь. Каждый день. Я не ушёл. Я не слился.
— Это не значит, что ты со мной. — Голос её был глухой, но не ломался. — Быть — это не просто присутствовать. Ты рядом, но холодный как мрамор. Я задыхаюсь от тебя.
Он не ответил. Сел. Только тогда. Впервые за неделю — сел напротив, облокотился на стол, уставился в свои руки. Его губы сжались в тонкую линию. Он смотрел на кожу пальцев, на трещинки у ногтей.
— Ты хочешь, чтобы я ушёл? — спросил он.
Мадонна долго молчала. Потом, как будто очень медленно, сказала:
— Я хочу, чтобы ты вернулся.
Тишина.
— Я не знаю, как это сделать, Донна. Я не знаю, как с тобой быть, если я всё делаю не так.
— Я тоже не знаю. Но если мы оба будем сидеть и молчать — это просто труп. Наш с тобой. Понимаешь?
Олег кивнул. Медленно. Как будто признал поражение.
— Понимаю. Только, может, уже поздно.
Она не ответила. Ни да, ни нет.
В другой комнате зашевелилась Регина, заморщилась, хмыкнула — и успокоилась. Оба замерли. Только тогда поняли, как давно не было полной тишины.
Мадонна встала. Подошла к окну. Смотрела вниз, на машины, на медленно ползущие по дороге автобусы, на людей. Она вытерла ладонью лицо.
— Я пойду подышу. Не из-за тебя. Просто... надо.
— Хорошо. — Он встал. — Если хочешь, я посижу с ней.
Она кивнула. Не посмотрела. Вышла. И за дверью, в ту же секунду, он тяжело опустился на стул. Уткнулся лицом в руки.
Дом дышал как будто в полсилы.