15
Прошёл месяц. Август. Воздух в городе стал чуть суше, тени по стенам — длиннее, но лето всё ещё не спешило отступать. В квартире пахло детским кремом, теплым молоком и чем-то домашним, уютным. Мадонна уже не боялась. Уже не оглядывалась каждые пять минут, не обижалась на Регинин плач, не чувствовала себя пленницей собственного материнства.
Теперь она будто впитала в себя это новое состояние — женщина с ребёнком на руках, но с прежней жизнью внутри. Просто другой — не проще, не хуже.
В один из таких спокойных августовских вечеров, когда солнце уже не палило, а лизнуло оконное стекло мягким оранжевым, в гостиной играла музыка. Из старой колонки лился джаз, потом плавно перетёк в какой-то французский поп. Мадонна, босая, в просторной рубашке на пару размеров больше, крутилась по комнате с Региной на руках. Малышка, одетая в мягкий комбинезон, смотрела на мать широко раскрытыми глазами, словно зачарованная её плавными движениями и нежной улыбкой.
— И вот так... раз-два... — тихо напевала Мадонна, пританцовывая. — Вот так мама с ума сходит, чтобы ты не орала, птенчик.
Регина всхлипнула, но тут же уткнулась носом в ключицу матери и засопела. Она ещё не умела смеяться, но будто пыталась. И Мадонна улыбалась в ответ. Глаза её были спокойны. Без усталости. Только тепло.
Дверь хлопнула. Звук ключей, тяжёлых шагов.
— Донни? — Олег снял кроссовки, зашёл в гостиную и застыл на пороге.
Он увидел эту картину: Мадонна, босая, с чуть спутанными волосами, в светлой рубашке, кружится в мягком свете заката под музыку, а в руках — их дочь. И в этот момент его сердце, казалось, сжалось и взорвалось одновременно.
— Я что, во сне? — усмехнулся он.
Мадонна повернулась, сделала грациозный пируэт, словно на сцене.
— Ты опоздал к великому танцу жизни. — Голос её был шутливо-театральным. — У нас с Региной премьера. Только один вечер, только одна звезда.
Он подошёл ближе, поцеловал дочку в лоб, Мадонну — в висок. Долго держал руку на её талии.
— Вы невероятные, — прошептал он. — Охренеть какие.
— Ты устал? — мягко спросила она, притихнув.
— Нет. Я... Я просто соскучился. — Он вздохнул. — Сегодня был ад. Но я пришёл — и вы танцуете. Как будто всё на своих местах.
— Всё и есть на своих местах, Олег. — Она заглянула в его глаза. — Теперь это и есть жизнь.
Он прижался лбом к её лбу. Малышка потянулась между ними, задела отца крошечным кулачком.
— О, не забыли, кто тут главная. — Он аккуратно взял Регину, и она, словно сразу почувствовав это, захныкала.
— Ага. Всё как всегда, — усмехнулась Мадонна. — Только мама умеет с ней обращаться.
— И это несправедливо. — Олег осторожно передал малышку обратно. — Я приношу деньги, а ты любовь. Я проиграл ещё до начала.
— Ничего, зато ты муж. И это тоже многое значит. — Она поцеловала его быстро и пошла укачивать Регину.
Через пару минут, когда дочка уснула у неё на груди, они сидели на балконе. Тихо, с вином в бокалах и крекерами между пальцами. Мадонна закинула ноги ему на колени. На ней — тонкий плед. У него — усталые глаза, но полные света.
— Знаешь, — сказала она, глядя на город, — я боялась. Чёрт, как я боялась, что потеряю себя, когда родится ребёнок. Что стану только чьей-то матерью, а не Донной. А потом я поняла: быть матерью — это и есть быть собой. Только другой. Настоящей.
— Ты не потеряла себя, — мягко ответил он. — Ты нашла. Я это вижу. Ты каждый день — чуть сильнее, чуть свободнее. И я горжусь тобой. Даже если ты танцуешь в рубашке под странную музыку.
— Эй, французский поп — это не странно!
Они оба рассмеялись. Низко. Уставшие, но счастливые.
Так и сидели. Пока ребёнок спал. Пока музыка не стихла. Пока их любовь снова не обрела форму — в тишине, в взглядах, в том, что даже самый простой вечер мог быть праздником, если есть с кем разделить жизнь.
Олег стоял у зеркала в коридоре, застёгивая рубашку. Свет из кухни падал узкой полосой на деревянный пол, в квартире было тихо, только слышалось сопение младенца и мягкое поскрипывание кресла, в котором сидела Мадонна, кормя Регину. Её волосы были собраны в небрежный пучок, халат на одно плечо сползал, оголяя ключицу.
— Мне кажется, пора переходить на смеси, — проговорила она почти шёпотом, не глядя на него.
Олег остановился, обернулся. Его брови чуть приподнялись.
— Не рано? — спросил он, подходя ближе.
— Многие даже с рождения пьют, — пожала она плечами. — Это... удобнее. И я не чувствую себя молочной машиной. Устаю.
Она говорила спокойно, но в голосе проскальзывало раздражение. Или усталость, смешанная с чувством вины. Он сел на край кресла рядом, смотрел на маленькую Регину, которая сосала молоко с жадным урчанием.
— Ты точно уверена? — спросил он мягко. — Не потому что хочешь сбежать от этого, а потому что... правда хочешь?
Мадонна кивнула, не сразу.
— Я просто хочу, чтобы иногда у меня были свободные руки. И чтобы ночью могла спать хотя бы три часа подряд. Это же не предательство?
— Нет, — покачал он головой. — Ты не обязана страдать, чтобы быть хорошей матерью. Никто не должен. Это твое тело, твоя энергия. Делай, как тебе легче. Регина будет в порядке.
— Соскучилась по кофе... по себе, — она сжала губы. — Иногда я смотрю в зеркало и не узнаю себя.
— А я смотрю на тебя и думаю: чёрт, как ты вообще справляешься, — он провёл рукой по её щеке. — Я бы сдался на третий день.
Мадонна усмехнулась, но глаза её увлажнились.
— Я думала, ты скажешь: "нет, подожди, ещё пару месяцев", и я бы согласилась.
— А я думал, ты скажешь: "я всё могу", и я бы промолчал. Но... мы не должны молчать.
Она кивнула. Регина уже почти спала, с открытым ротиком, выпустив грудь.
— Давай вместе подберём хорошую смесь. Без драмы. Без чувства вины.
Олег встал, поправил рукав.
— И кофе тебе привезу вечером. Самый крепкий. И ещё что-нибудь — чтобы ты снова вспомнила, кто ты. Донна. Не только мама.
Она смотрела, как он уходит. И впервые за долгое время почувствовала не только, что её слышат — но и понимают.