14
Лето растекалось по полу, как мед на солнце. Дни перестали иметь чёткие очертания — они просто сменяли друг друга, будто листья на деревьях, похожие, но каждый со своей историей. В доме царила хроника нового ритма: дыхание новорождённой, крики, тишина, снова плач, снова качание на руках, снова бессонница.
Регина оказалась ребёнком с характером. Она не плакала — она объявляла протест. Громко, с надрывом, с требовательной интонацией, как будто пыталась донести нечто важное, что взрослые постоянно упускали.
— Сколько можно, а? — Мадонна стояла у окна, покачивая Регину на руках. Тонкая майка, волосы собраны кое-как. Под глазами — тени, в руках — усталость и любовь в равных долях.
Олег прислонился к дверному косяку, наблюдая за ней. Он был в домашнем — тёмные спортивные штаны, серый лонгслив, волосы немного растрёпаны.
— Она просто хочет, чтобы ты не забывала: ты мать.
— Как будто я могу забыть, когда она кричит как сирена ФСБ.
Олег усмехнулся и подошёл, погладив Регину по макушке.
— Дай, я покачаю. Ты сядь. Или ляг вообще.
Мадонна кивнула. Она не спорила, но и не сдалась. Просто отдала дочь и пошла на кухню. Там был полумрак, распахнутое окно и чашка недопитого кофе. Она налила себе холодной воды, выпила залпом и посмотрела в окно.
— Знаешь, я не хочу никого постороннего в доме. Ни няню, ни каких-то «помощниц». Это наш дом. Я не готова делить его с чужими руками.
Олег не возражал. Он уже знал — если она что-то решила, спорить было бесполезно. Но на работе это начало его подкашивать. Он переносил встречи, делал звонки из дома, даже порой принимал клиентов в кабинете на втором этаже квартиры.
— Тебе нужно хотя бы пару часов сна. Я могу взять Регину и поехать с ней к родителям. Часика на два-три.
— Нет, — резко. — Я не могу без неё. Я чувствую, как будто у меня сердце вырывают, когда её нет рядом.
— Хорошо. Тогда позову Беллу. Хотя…
— Хотя?
Он замолчал.
— Ты её не любишь, — догадалась Мадонна, беря чашку кофе.
— Не люблю. Она всегда ведёт себя как будто знает тебя лучше, чем я. Всегда с этими фразами — «ты слишком чувствительная», «он тебя недооценивает». Я знаю, она твоя подруга. Но, чёрт возьми, она меня раздражает.
Мадонна вздохнула.
— Белла всегда была прямолинейной. Она просто защищает меня. Она видела, как мне было раньше. Она в курсе всего, от первого до последнего слова. Ты с этим ничего не можешь сделать. Это не про тебя, это про меня и мою историю.
— Мне просто не нравится, как она смотрит. Как будто ждёт, когда я оступлюсь.
Мадонна молчала, потом вдруг усмехнулась.
— Ты ревнуешь?
— Нет.
— Ревнуууешь…
— К женщине с татуировкой дракона на ключице и красными ногтями длиной в спичку? Ни капли.
В этот момент в дверь позвонили. Мадонна прошла мимо него, подмигнув.
— Говори дракону сам.
Она открыла. Белла — как всегда, в чёрном. Высокие сапоги, кожаная сумка, чёткий мейкап, будто с фотосессии. В руках — латте и маленький пакет.
— Я принесла свечи для ванной и книгу про младенцев, которую ты всё равно не прочтёшь.
— Входи, ведьма, — усмехнулась Мадонна.
— Привет, демон, — кивнула та в ответ.
Олег отстранился, передавая Регину.
— Папаша, не хмурься. Я здесь всего на час. Обещаю, не разложу карты Таро на обеденном столе.
— Хоть что-то хорошее, — пробурчал он и ушёл в кабинет.
Мадонна легла на диван, вытянув ноги, уставившись в потолок. Белла качала Регину, и та неожиданно замолчала.
— Ты всё ещё хочешь справляться одна? — тихо спросила Белла.
— Хочу. Но это выносит мозг.
— Знаешь, что самое важное? Не забывать, кто ты помимо «мама». Не раствориться. Ты — это не только грудь, подгузники и ночные крики. Ты — Мадонна. Та, которая умеет выживать в любом аду.
— Да. Но сейчас я живу в раю с элементами катастрофы.
— Привыкай. Ты теперь мать. Ад, рай и катастрофа идут в одном пакете.
Олег стоял за углом и слушал. Он хотел ненавидеть Беллу, но сейчас… сейчас он понимал, зачем она нужна. Потому что никто не говорил с Мадонной так, как говорила она.
Потом Белла ушла. А Регина снова заплакала.
— Дежавю, — пробормотала Мадонна, беря дочь.
Олег вышел из кабинета. В его взгляде — усталость и обожание.
— Ты говорила, что я не обнимаю тебя? — тихо спросил он.
— Угу.
— Повернись.
Она повернулась. Он обнял её. Крепко, сильно. И между ними, как маленькая жаркая планета, лежала Регина, плачущая, громкая, живая.
— Это наша жизнь теперь?
— Наверное.
— Тогда я согласен. На всю.
Жара душила город. Москва плавилась в июльском мареве, окна были распахнуты, но воздух будто стоял — густой, пыльный, вязкий. В квартире царил беспорядок: на полу валялись пустые бутылки с водой, пелёнки, какие-то бумажки, носки Олега, одеяло, которое не было заправлено уже неделю. Мадонна сидела на полу посреди кухни, босая, с взлохмаченными волосами и лицом, вытертым руками столько раз, что щеки горели как после ожога.
Регина кричала уже второй час. Её невозможно было укачать, невозможно было утешить, невозможно было даже взять на руки — она изгибалась, билась, пищала, как будто мир её предал с рождения. Мадонна пыталась всё: грудь, песню, ванну, массаж, белый шум с телефона, даже стиральную машину включала для ритмики — ничего. У неё дрожали руки.
Она схватила телефон и с трудом попала в нужный контакт, вжав кнопку вызова с отчаянием, будто от этого зависела её жизнь.
— Да? — голос Олега был глухой, фоновый гул офиса звучал на заднем плане.
— ТВОЮ МАТЬ, ОЛЕГ, ЕСЛИ ТЫ НЕ ПРИЕДЕШЬ, Я ТЕБЯ УБЬЮ! — сорвалась она.
Пауза. Долгая. Потом голос стал резким:
— Что случилось?
— Я не справляюсь! У меня голова раскалывается, я три дня нормально не ела, я не спала, у меня руки дрожат, она орёт как резаная, я больше не могу! Я сломалась, Олег. Я, мать твою, сломалась!
Регина на миг затихла от испуга. Её губы задрожали, и она начала хныкать уже с другим звуком — как будто мать разбила что-то хрупкое, невидимое.
Мадонна села прямо на холодную плитку и заплакала. Тихо, со всхлипами, не пытаясь остановить слёзы. Она обняла Регину, прижимая к груди.
— Прости, малышка… Прости, просто мама не выдержала… прости…
Телефон гудел — Олег перезванивал. Она не брала. Через минуту пришла смс: «Выезжаю. 20 минут».
Пока он ехал, она сидела у стены, медленно укачивая дочку, уже не рыдая — слёзы иссякли. Её трясло. Она не чувствовала тела, только сердце стучало в ушах как барабан. Больше ничего.
Через 18 минут Олег влетел в квартиру, как будто выломал дверь. Галстук болтался, глаза испуганные.
— Донна?
Она молча посмотрела на него и протянула Регину.
— Я больше не могу, Олег. Сегодня — нет.
Он взял ребёнка, аккуратно, с уважением к её маленькому, обиженному телу, и отошёл к спальне, тихо зашептав что-то на ухо малышке. Та заскулила, но прижалась к нему.
Мадонна осталась сидеть на полу, смотрела в пустоту. Олег вернулся через несколько минут. Регина уснула на его плече.
— Всё, она спит.
Мадонна с трудом поднялась. Он помог ей, подставил плечо.
— Ты напугала меня, — тихо сказал он. — Я не знал, что ты в таком состоянии.
— Потому что я сама не знала. До сегодня. — Она села на диван, вздохнула, потом почти прошептала: — Я иногда не чувствую себя человеком. Только машиной, которая кормит, укачивает, убирает. И всё. У меня нет имени. Нет лица.
Он молчал.
— Мне нужна помощь. Но я боюсь, что если скажу это — все решат, что я плохая мать.
Олег сел рядом. Прижал её голову к себе.
— Ты не плохая мать. Ты просто человек. Уставший человек, которому нужно, чтобы его тоже обняли.
— Я хочу один день. Один. Без крика. Без грудей, которые текут. Без подгузников. Без этого липкого чувства вины. Один день.
— Завтра. — Он посмотрел ей в глаза. — Завтра ты уезжаешь. В отель. В SPA. Куда угодно. Белла приедет к нам. Я останусь. Я справлюсь.
— Я не смогу оставить её. Мне страшно.
— Тогда просто выйди на три часа. В кофейню. В кино. Погуляй в парке. Но ты должна. Иначе ты сломаешься. И нам всем будет конец.
Они сидели в тишине. Только тихое дыхание Регины доносилось из спальни.
Мадонна впервые за долгое время заплакала спокойно. Не в истерике, не от злости. Просто… как женщина, которой стало можно. Потому что рядом был тот, кто понял.
И на секунду ей показалось — всё будет. Не идеально. Не ванильно. Но будет.
— Иди погуляй, освежись, — сказал Олег, опуская взгляд на пустую чашку перед собой. Его голос был хрипловатый, чуть надломленный. Даже не глядя на него, Мадонна почувствовала, как он устал. Та усталость, что не уходит после сна. Та, что копится, как пыль в углах.
Он сидел на кухне, босиком, в тех же серых трениках, в которых ходил третий день. На щеках — щетина, в глазах — бездна. Рядом, на столе, монитор с открытым документом и тридцатью вкладками. Он снова пытался работать, одновременно укачивая Регину, пока Мадонна спала хотя бы двадцать минут.
— Я… — начала она, но не смогла сразу подобрать слова. Хотелось сказать «не могу», «не хочу», «боюсь», «поздно»… Хотелось оправдаться. Но в горле — сухо. Слишком много проглочено за последние дни. Слишком много раз молчала, чтобы теперь говорить.
Он всё понял без слов. Отставил чашку, поднялся и подошёл к ней. Взял за плечи, заглянул в глаза. Не грубо. Без нажима. Просто напоминание: ты — рядом. Я — рядом. Мы — не против друг друга.
— Ты не в тюрьме, Донни. Это не должно быть таким. Материнство — это не приговор. Ты не виновата, что тебе тяжело. Это нормально.
Она сжала пальцы. На душе скребло. От раздражения. От нежности. От вины.
— Я не хочу оставлять её. — Голос дрожал. — Я не доверяю никому. Никому, кроме тебя.
— Так не оставляй. Возьми с собой коляску, иди в парк. Возьми наушники. Возьми бутылку холодной воды и просто... иди. Пройдись. Промокни. Перезагрузись.
— А ты?
— А я отдохну от твоей тревоги, — он улыбнулся блекло. — Не от тебя. От тревоги. От напряжения. От этого бесконечного состояния «а вдруг».
Она смотрела на него. На измученные глаза, на синяки под ними, на сутулую спину, которая последнее время вечно над кроваткой. Он тоже человек. Он тоже не справляется. Просто молчит.
Мадонна кивнула.
— Я пойду. На час.
— Два. — Он поцеловал её в висок. — Дай себе хотя бы два часа быть просто женщиной.
Спустя двадцать минут она стояла у зеркала в прихожей. Лёгкое платье, собранные волосы, очки от солнца. Смотрела на себя как на чужую. Грудь — тяжёлая, плечи — сутулые, глаза — воспалённые. Но в них было что-то ещё: решимость. Жесткая, взрослая.
Она взяла коляску, осторожно опустила туда Регину. Малышка дёрнулась, но не проснулась. И это было чудом. Вышла на улицу.
Москва встретила её шумом, жарой, гудением проезжающих машин. Пахло липами и бензином. Голова кружилась от света. Мадонна медленно шла по бульвару, просто слушая себя. В первый раз за долгие дни — не ребёнка. Не чужие советы. Не треск стиралки.
Она прошла две улицы, потом села на лавку. Открыла воду. Сделала глоток.
И заплакала. Молча. Без рыданий. Просто слёзы текли по щекам — прозрачные, солёные. Как выдох. Как дождь в жару.
— Всё будет, Донни, — прошептала она сама себе. — Ты справишься. Ты выживешь. Ты даже, чёрт возьми, выспишься однажды. Ты не сломалась. Ты просто мать. Просто человек.
Регина в коляске зашевелилась и снова уснула, как будто почувствовала, что на этот раз мама стала легче.
А дома, на кухне, Олег смотрел в пустую комнату. И впервые за долгое время — просто дышал. Спокойно. Без тревоги. Зная, что сейчас всё — правильно.
И жизнь шла. Неплавно. Без фильтров. Без инстаграмных улыбок. С криком, с недосыпом, с любовью, полной боли и нежности. С бесконечной, выматывающей, настоящей любовью.