13
Больничный коридор был наполнен цветами, шариками, ленточками и чужими голосами. Родственники и друзья других женщин толпились снаружи, ожидая момента, когда открывается дверь и на руках — новое начало. Сегодня это была и их очередь.
Мадонна сидела перед зеркалом в палате, вся в молчании. В комнате пахло молоком и дорогой косметикой. Две визажистки суетились рядом: одна подводила глаза, вторая укладывала волосы в небрежные волны, как она просила — «Будто я не старалась».
— У тебя скулы офигенные, — пробормотала одна из них, ловя свет на лицо Донны.
— Недосып и гормоны, — усмехнулась Мадонна. — Ещё немного и стану похожа на Кейт Бланшетт после трёх разводов.
На ней было белое, льняное платье свободного кроя, как платье из фильма 70-х — простое, чистое, обволакивающее. На груди — брошь-камейка, фамильная, от бабушки, уцелевшая в трёх поколениях итальянских бурь. Волосы — свободные, губы — чуть подкрашены, и в глазах всё ещё стояла слабая тень бессонных ночей и боли, но теперь там была и сила. Тихая, жгущая.
На руках она держала свёрток — крошечный, тёплый. Регина.
— Ты готова? — раздался голос Олега у двери.
Он был в сером костюме, не вычурно, но с иголочки. Чёрные очки спрятали его красные глаза. Он не спал, как и она. Но держался.
— Готова, — выдохнула она, глядя на него. — А ты?
Он подошёл ближе, посмотрел на дочь. Та мирно дышала, сжав кулачки. Щёчки порозовели.
— Она как ты. Сильная. Упрямая. Маленькая бандитка.
— Она как мы, — поправила Мадонна. — Не дели заслуги. У неё твой лоб. И взгляд — такой, будто ей уже всё заебало.
Они оба рассмеялись, почти беззвучно, будто боялись разбудить Регину или вновь потревожить прошлые дни.
На выходе из палаты уже стоял фотограф. Вспышки. Цветы. Кто-то крикнул: «Поздравляем!» Но всё вокруг было размытым. Донна держала ребёнка, будто он сделан из света. Олег шёл рядом, обняв её одной рукой. Охрана открывала путь сквозь людей, и они шли как короли после битвы.
— Машина ждёт, — сказал Олег, наклоняясь. — Там в салоне мягкий плед. Я сам выбрал.
— Надеюсь, не розовый.
— Нет. Бордовый. Как вино.
— Ну хоть в этом ты не профан.
В машине было прохладно, тихо. Регина мирно сопела в автолюльке, а Донна смотрела на улицы — Москва была липкой, шумной, но сегодня в ней было что-то особенно нежное.
— Я всё думала… — сказала она, не отрывая взгляда от окна. — Если бы всё пошло по-другому. Если бы не доехали, если бы что-то пошло не так.
Олег вздохнул, крепче сжав руль.
— Но всё пошло вот так. Значит, так и надо.
— Она будет жить. — сказала Мадонна, будто ставя точку. — По-настоящему. Не как мы, не как наши родители. Она будет выбирать, кого любить, как жить.
— А если выберет как мы? Жёстко, шумно, без тормозов?
— Тогда мы её поддержим. И, возможно, даже извинимся.
Они приехали домой. Открылась дверь. Там, в тишине квартиры, уже стояла кроватка. На стене висел мобиль с облаками. На кухне кто-то оставил торт и записку — «С рождением Регины».
Олег взял дочь на руки. Мадонна смотрела на них со стороны.
— Смотри на меня, — сказал он, повернувшись к ней.
Она подняла глаза.
— Это навсегда. Ты знаешь?
— Я знаю, — ответила она.
— Даже если ты снова скажешь, что не веришь, что я тебя люблю, — прошептал он. — Я всё равно буду любить. Даже если ты меня выгонишь. Даже если старость у нас будет как в психушке.
— Тогда я сожгу психушку, — усмехнулась она. — И мы сбежим. Как из больницы.
Они стояли в новой тишине. Их стало трое. А за окном начинался вечер. Тепло. Сухо. Небо — синее, без единого шва.
Квартира была наполнена голосами, ароматами и тонким гулом ожидания. Шторы были распахнуты, окна открыты настежь — июнь дарил своё тепло щедро, почти нахально. На кухне гремела посуда, на балконе кто-то курил, в гостиной стояли бокалы и смех, отовсюду доносились обрывки фраз на двух языках: итальянский вплетался в русский, будто пытался научиться звучать мягче.
Алесса, мать Мадонны, высокая женщина с серебристыми прядями в тёмных волнистых волосах, стояла у окна, откуда виден был сад. На ней было льняное платье цвета шалфея и нитка жемчуга на шее. В её взгляде — строгость и одновременно гордость, как у женщины, прожившей жизнь, достойную романа. Рядом с ней — Рудольф, её муж. Бывший морской офицер, в отставке, с чётко очерченными скулами и осанкой, будто он до сих пор на борту корабля. Он молча наблюдал за происходящим, сжимая в руке бокал красного вина.
— Ну и квартирка у вас… — пробормотал он, почти не в слух. — Вид на парк, мебель, как в Милане, и даже запах — как будто мы снова в Неаполе.
— Только не хватало, чтобы соседи пели Bella Ciao по вечерам, — фыркнула Алесса.
На противоположной стороне — Людмила и Олег старший, родители Олега. Людмила — невысокая, с короткой стрижкой и голосом, как у школьной завучихи, уже третий раз поправляла скатерть, как будто её тут кто-то оценивал. А Олег-старший — плотный мужчина с добрыми глазами и лёгкой лысиной, рассказывал анекдоты Белле и Лине, размахивая руками, как будто без этого его слова не были бы услышаны.
— А я им говорю: «Это не суд, это цирк!» — громко хохотнул он, подмигивая. — И вы знаете, судья засмеялся. И снял с меня все штрафы! Вот так-то!
Белла, Лина и Влад стояли у кухни. Белла — с бокалом просекко, вся в чёрном, как обычно. На ней — платье с открытой спиной и дракон на ключице. Её голос был низким, будто она только что проснулась.
— Мадонна скоро выйдет? Или она решила жить с Региной в ванной?
— У неё, блядь, родился человек, дай ей передохнуть, — отозвался Влад, высокий, ироничный, в белой футболке и серых брюках. — Я бы на её месте просто закрылся в кладовке и вырубил телефон.
— Или уехал в Алтай, — подхватила Лина, тоненькая, с красной помадой и глазами, будто нарисованными. — С ребёнком на груди и мольбертом в руках.
И тут дверь спальни приоткрылась.
Первым вышел Олег, уже без пиджака, рукава рубашки закатаны. Он остановился у дверного проёма и посмотрел на всех.
— Тише. Она выходит.
Тишина легла мгновенно, как покрывало. И в эту тишину — шаг. Мадонна. На руках — Регина. В белом, всё ещё в том самом льняном платье, но теперь с тонким золотым кулоном у горла. Волосы мягко спадают на плечи. Лицо — уставшее, но светящееся каким-то невидимым светом. Она шла медленно, осторожно, будто каждая ступенька была новой жизнью.
— Моя дочь, — сказала она тихо, но твёрдо. — Регина.
Алесса первой подошла ближе. Она не брала девочку на руки, просто посмотрела.
— Имя королевы. Хорошо.
— Имя бунтарки, — добавил Рудольф, улыбаясь.
— Имя той, кто будет делать по-своему, — сказала Мадонна, глядя на мужа.
Олег стоял рядом, его рука легла на поясницу Мадонны — тихий, уверенный жест, как якорь. Людмила уже плакала. Дима принёс вино. Влад фотографировал, но без вспышки. Лина держала букет из белых калл. Белла молча закурила на балконе и шептала в трубку кому-то: «Ты не представляешь, как она красива, просто мать-волчица».
— Ну что, — сказал Олег, поднимая бокал. — За Регину?
— За Мадонну, — перебил Рудольф. — Без неё Регина бы не появилась.
— За нас всех, — сказала Мадонна. — Потому что этот ребёнок будет помнить, как все вы сегодня стояли здесь. Не молча, не формально, а с сердцем.
Тишина. Потом чоканье бокалов. Потом смех. Потом еда. Праздник.
А в спальне, на белой простыне, лежала маленькая Регина. Глаза открыты. Она молчала, но уже всё слышала.