12
Утро 25 июня началось как обычно. Жаркое, тяжёлое, липкое — типичное лето в Москве. Воздух стоял густой, скомканный, а солнце било в окна как сварочный аппарат. Мадонна, уже почти на пределе, проснулась от лёгкой боли внизу живота. Она не придала этому значения сразу — подумала, может, просто потянуло мышцы, ведь последние ночи она спала на боку, обложенная подушками, как в осадном укреплении.
— Встать бы, — пробормотала она себе под нос, медленно поднимаясь с кровати.
Тело казалось чужим. Тяжёлым, неуклюжим, как будто она управляла машиной, в которой никогда не сидела. У неё всё гудело — поясница тянула, ноги отекали, ребёнок толкался. Но ничего нового. Она доковыляла до кухни, включила чайник, открыла окно и встала под порыв душного ветерка.
А потом оно ударило.
Острая, тянущая боль в животе — как будто внутри кто-то сжал кулак. Она схватилась за край стола, выдохнула резко.
— Так… стоп. Это что было?
Молчание. Только чайник загудел. Через минуту — снова. Боль, как волна, накатывающая на песок.
Она достала телефон. Посмотрела на часы. 10:17. Вторая схватка была в 10:20.
— Блядь.
Слово вырвалось само. Она положила руку на живот и прошептала:
— Эй… малыш, подожди чуть, ладно?
Третья волна пришла быстрее, чем она ожидала. Она поняла — это не тренировочные. Это оно. Настоящее. Сегодня.
— Блядь. Блядь. Блядь!
Пальцы дрожали, когда она набрала номер.
— Алло?
— Олег? — голос срывался. — У меня схватки.
— Где ты?! Ты дома?!
— Где мне быть, в клубе что ли?!
— Я выезжаю.
Он отключился. Без «не волнуйся», без «держись», без «всё будет хорошо». Просто: «Я выезжаю». Типичный он. И в этом была её единственная опора. Жёсткость — как якорь.
Она медленно добралась до ванной, плеснула водой на лицо, посмотрела в зеркало. Волосы растрёпаны, глаза мутные от сна и жара, но в ней уже просыпалась сила. Та самая звериная женская энергия, о которой ей говорила мать: «Когда начнётся — ты сама всё поймёшь».
Схватка. Она застонала, упираясь руками в раковину. Пот стекал по спине. Дышать становилось трудно, но страх смешивался с адреналином. Всё остальное отступало.
Раздался звонок в дверь. Она уже не могла идти быстро, но ковылять научилась мастерски. Распахнула дверь — Олег стоял с ключами в одной руке и безумными глазами.
— Всё. Поехали.
— Я не одета.
— Одевайся.
— Ты будешь смотреть?
— Да, чтоб ты не грохнулась.
Он помог ей одеться. Красивого в этом не было: хлопковая футболка, удобные шорты, волосы в пучок. Всё неважно. Она шептала сквозь зубы, пока он застёгивал сандалии на её отёкших ногах.
— Убью тебя за это всё, если выживу.
— Ничего нового, Донни.
Они ехали молча. Каждая яма на дороге отзывалась ударом боли в живот. Она стонала, держась за поручни, он мчался, обгоняя всех. Его взгляд был прямым, острым. Никакой паники — только концентрация.
— Сколько между схватками? — спросил он на красном.
— Семь минут… пять… блядь, четыре.
— Держись. Осталось немного.
— Не говори мне «держись». Ты не знаешь, каково это. Ты бы умер.
Он усмехнулся.
— Возможно. Но ты нет.
В приёмном покое Олег едва не снёс дверь ногой. Врачи приняли её быстро — она уже была на грани. Бледная, лоб мокрый, дыхание сбивчивое.
— Первые роды? — спросила акушерка.
— Да.
— Быстро идёт. Молодец, держитесь.
Мадонна повернула голову к Олегу, уже лёжа на каталке:
— Ты со мной?
Он не ответил. Просто взял её за руку. Крепко.
И в этом прикосновении было всё, чего она ждала. Без слов. Без обещаний.
Сегодня их жизнь разделится на «до» и «после».
Боль отступила резко, будто чья-то рука выключила паяльник, который всё утро тянул её за кишки. Обезболивающее, которое вкололи в поясницу, наконец-то подействовало — словно по телу разлился холодный, тяжёлый туман. Она лежала на полубоком, подложив под живот подушку, и впервые за последние часы смогла выдохнуть свободно.
— Как будто кто-то вырубил электричество внутри меня, — пробормотала она, закрыв глаза.
Рядом на пластиковом стуле сидел Олег, не двигаясь. Под глазами тень, взгляд напряжённый, но в позе — та самая стальная спокойность, что всегда вызывала у неё одновременно раздражение и зависимость. Он держал её за руку, иногда большим пальцем мягко поглаживал костяшки.
Она повернулась к нему и прошептала:
— Я теперь хочу кушать.
Он сразу поднял глаза:
— Правда?
— Угу. Прям сильно. Я всё могу сейчас съесть. Слона. Или борщ.
Олег кивнул, тут же встал и вышел в коридор. Вернулся через минуту с медсестрой. Женщина среднего возраста с усталым, но добрым лицом. В руках у неё был пластиковый поднос, на котором стояла тарелка с горячим пюре, куриная котлета, чай в стакане с подстаканником и ломоть белого хлеба.
— Мы не ресторан, конечно, — усмехнулась медсестра, — но сейчас вам можно. Организм от стресса выжат, нужно поесть. Главное — не жуйте быстро.
— Я бы сейчас и гвозди съела, — буркнула Мадонна, подтягиваясь на кровати. — Спасибо вам огромное.
Олег поставил поднос на выдвижной столик и помог ей сесть, подложив под спину подушки. Всё его тело говорило: «Я контролирую», — но руки были мягкими, осторожными. Он убрал с её шеи прилипшие волосы, убрал прядь за ухо.
— Ты похож на сиделку, — хрипло усмехнулась она, глядя на него.
— А ты на бешеную ведьму с голодным синдромом.
— Голодный синдром у тебя в штанах, — отрезала она, вонзая вилку в котлету.
Он хмыкнул, наблюдая, как она ест. Она ела с жадностью, но аккуратно — как будто каждое движение было священным. Пюре оказалось удивительно вкусным. Мягкое, сливочное, чуть солёное. Котлета горячая, сочная, пар поднимался от неё, ударяя в лицо.
— Бля, это просто лучше, чем секс, — сказала она, утирая губы тыльной стороной ладони.
— Что?
— Это. Еда. В этот момент. После боли. Лучше, чем секс.
— Не обижайся, но ты сейчас не выглядишь как эксперт в сексе, — сухо сказал Олег, поднимая её стакан с чаем и поднося к её губам.
— Потому что я женщина на девятом месяце. Я не эксперт, я жертва. Но у этой жертвы, между прочим, прекрасный вкус.
Они оба рассмеялись. Смех был коротким, но настоящим. Первый с того момента, как она почувствовала схватки.
Она откинулась на подушки, выдохнула:
— Спасибо тебе, что рядом.
Он не ответил. Просто снова сел, взял её за руку и продолжил молчать, как будто его присутствие говорило всё само за себя.
— Надеюсь, ты будешь держать меня за руку и когда начну рожать, а не прятаться за врачами.
— Я не прячусь.
— Ну и хорошо. Потому что если ты сбежишь — я тебя найду. Даже с ребёнком на руках. И прибью.
— Откуда в тебе столько агрессии?
— Гормоны. Женская злость. Природное оружие.
Он усмехнулся.
— Съешь хлеб.
— Сама знаю.
Она взяла ломоть, надкусила и вдруг замолчала, прикрыв глаза. Потом сказала глухо:
— Ты чувствуешь? Он двигается.
Олег сразу наклонился, положил ладонь на её живот.
— Шевелится?
— Угу. Наверное, рад, что мама поела.
Молчание между ними было плотным, хорошим. Настоящим. В нём не нужно было слов — ни крика, ни «я тебя люблю», ни обещаний. Только рука на животе. И дыхание, совпадающее в ритме.
Снаружи начинал шуметь вечерний город. Жара не спадала. Но в этой палате было спокойно. Пока ещё.
Через несколько часов боль вернулась, и не как тень, не как отголосок. Она ворвалась в тело с новой силой, как будто внутри Мадонны кто-то проснулся и начал рвать стены. Боль была тупая, но стабильная, растущая. И на фоне этой боли — злость. Настоящая, сырая, грязная ярость, как будто весь мир сговорился устроить ей внутренний апокалипсис.
— Блядь, опять начинается… — она села на кровати, схватившись за низ живота. Дыхание сбилось, плечи поднялись, руки дрожали.
Олег сидел в кресле, полуспящий. Его глаза тут же распахнулись, когда она выдохнула сквозь стиснутые зубы:
— Вставай. Всё. Началось.
Он был возле неё через секунду.
— Как боль? Часто? Интервалы?
— Я тебе ебучий секундомер? — выплюнула она, сжав его руку. — Просто больно. Пиздец как больно.
Олег ничего не сказал, только нажал кнопку вызова персонала. В палату вошла молодая акушерка — слишком бодрая, слишком спокойная. Мадонна посмотрела на неё, как на врага.
— Оформляем родзал, схватки участились, — быстро сказала медсестра, взглянув на монитор. — Вы готовы?
— Я не в бассейн собралась, блядь! — рявкнула Мадонна, хватаясь за спинку кровати. — Конечно не готова! Кто вообще готов к тому, чтобы из него вышел человек!?
Олег подхватил одеяло, помог ей лечь и удерживал за руку, пока персонал катал кровать через коридоры. Мадонна стонала, то затихая, то начиная ругаться так, как ругались портовые грузчики в 80-х. В какой-то момент она сдавленно прошипела:
— Если я умру, ты женишься на какой-нибудь тихой пизде с хорошей кухней — убью тебя.
— Ты не умрёшь, — спокойно ответил он, сжав её пальцы. — И я тебя вообще за такое завещание в окно выкину.
— Сначала родить дай, потом кидай.
Врачи встретили их уже в родзале. Свет яркий, всё пахло антисептиком, холодный металл и стерильные простыни, слишком много рук и лиц. Но рядом — он. Он не ушёл. Не спрятался. Остался. И стоял там, у её головы, сжав её пальцы до хруста, когда она начала кричать, когда тело взял в заложники природный инстинкт.
— Сука! Сука! НЕНАВИЖУ! — голос сорвался, дыхание стало рваным, мокрым. — Это всё из-за тебя, Олег! Ты виноват, ты! Я УБЬЮ ТЕБЯ!
— Дыши, Донна. Просто дыши.
— ЗАТКНИСЬ!
Но он не злился. Он только гладил её волосы, говорил ей какие-то бессмысленные слова — не как герой фильма, не как святой, а как уставший, любящий мужик, которого разрывает изнутри от страха. Он держался, хотя внутри сжималось всё, когда она плакала от боли.
— Голова уже идёт, тужьтесь! — закричала врач.
— Я ТУЖУСЬ, СУКА! Я ТУЖУСЬ! НЕ ВАЖНО, ЧТО Я ДЕЛАЮ, ВСЁ БОЛИТ, БЛЯДЬ!
Слёзы катились из глаз, из носа текло, волосы прилипли к лицу, кожа стала красной. Мадонна кричала, била ногами, хватала простыни. В какой-то момент ей казалось, что она сгорит, сломается, исчезнет.
А потом — тишина. Один крик. Высокий, живой, надрывный.
— Поздравляем, девочка.
Она не поняла сразу. Всё закружилось. Кто-то взял на руки что-то маленькое, мокрое, закутал. Она смотрела, не веря.
— Девочка…? — прошептала она. — Моя?
Олег стоял бледный, как смерть. Его лицо не выражало ничего. Только глаза — налитые, горячие. Он посмотрел на новорождённую, потом на Донну, а потом сел рядом и выдохнул.
— Ты, блядь, железная.
Она повернулась к нему и улыбнулась, устало, по-настоящему:
— Я — мама. И ты — папа, прикинь.
Он взял её за руку.
— Люблю тебя. Всю. Даже с твоими истериками.
— Теперь нас трое. Ты же понимаешь, что мы её сломаем?
— Точно. Мы ей устроим такой психотерапевтический опыт…
Они рассмеялись. Больно, хрипло, как будто только что выжили в катастрофе. Но это и была катастрофа — радостная, ломающая, настоящая.
Их дочь кричала, а они впервые молчали. Но в этой тишине было всё.