11
Утро наступило как пощёчина. Жёсткое, безжалостное, с серым светом, который резал глаза сквозь щели в шторах. Воздух в спальне был спертый, тяжёлый. Всё тело Мадонны будто налилось свинцом — каждая мышца болела, каждая кость ныла. Голова стучала, как молот по металлу, звук пульсации отдавался в висках, как будто кто-то выстукивал по ним ритм тревоги.
Она попыталась пошевелиться — ошиблась. Мир покачнулся. Всё поплыло перед глазами, и ей сразу стало хуже. Тошнота накрыла как волна.
— …блядь, — прошептала она, зажимая рот ладонью.
Из коридора донёсся стук — глухой, быстрый. Это Олег. Он услышал. Он всегда всё слышит. Через секунду — дверь открывается, шаги.
— Донна? — голос низкий, напряжённый. — Тебе опять плохо?
Она ничего не сказала. Не могла. Лежала с закрытыми глазами, лицо серое, лоб мокрый, губы пересохли.
Он подошёл, нагнулся, приложил губы к её щеке.
— Ты просто горишь... — сказал, еле сдерживая злость. Не на неё — на саму ситуацию.
Она хотела ответить, но из горла вырвался только хрип.
— Молчи. Не мучай себя. Сейчас. Сейчас всё будет.
Он исчез из комнаты. Через минуту вернулся с градусником, стаканом воды и каким-то новым лекарством. Сел рядом.
— Температура поднялась опять, угу? — Он говорил чётко, но быстро. — Сейчас дам новое, сильнее. Пить маленькими глотками, не давись. Поняла?
Она кивнула. Его руки были жёсткими, деловитыми, но в движениях чувствовалась забота, страх и гнев.
— У тебя кашель, сопли, температура, голова трещит, давление — как у деда на похоронах. И ещё токсикоз. — Он смотрел на неё, щурясь. — Это не простуда, Донна. Это уже какая-то проклятая комбоатака на тебя.
Она глотнула воды, закашлялась. Он тут же поднял её, придержал.
— Мне хуёво, — прошептала она.
— Я вижу, — сказал он с нажимом. — Не спорь. Сиди. Медленно дыши. Я рядом.
— Я даже слушать не могу, — прошептала она. — Голос твой будто через бетон.
— Ну, извини, блядь, что у меня нет режима «ASMR-доброй-няни». — Он сел на край кровати, вытер ей лоб влажной салфеткой. — Ты меня пугаешь. Я вчера ночью думал, всё, поедем по скорой.
— И почему не повёз? — спросила с трудом.
— Потому что ты заснула. А я трус. Я не хотел паниковать. Хотел, чтобы организм сам справился.
— Я же всё равно с токсикозом до родов буду, — донеслось слабо. — Мне и без болезни хуёво. Я устала.
Он молчал. Просто смотрел на неё. Потом вдруг поднялся.
— Всё. Ты больше ничего не делаешь. Ни шагу без меня. Хотела быть упрямой? Всё, хватит. Я теперь твой персональный надзиратель.
— Иди нахуй, — прошептала она и усмехнулась еле заметно.
— Вот. Уже говоришь. Значит, легче. — Он накрыл её пледом. — Я сижу здесь. Работа нахуй. Весь день.
Она отвернулась к стене, дышала тяжело. Всё тело болело. Даже глазницы.
— Прости, — выдавила она. — Просто я правда не могу больше. Я чувствую себя не человеком, а сломанной куклой.
Олег подошёл ближе.
— Не надо просить прощения. — Он говорил жёстко, но медленно. — Это не ты виновата. Ты носишь моего ребёнка, живёшь со мной, терпишь всё. Я тебя оберегать должен, а не наоборот.
— У тебя же были планы...
— Планы могут пойти нахуй. Мне важна ты. Всё остальное вторично.
Она смотрела на него из-под одеяла, как сквозь воду. И даже в её разбитом состоянии было видно — верила.
— Будь рядом, ладно? Не надо никуда. Просто сиди.
Он остался. Не отводил взгляд, когда она засыпала. И даже тогда, когда её лицо наконец посветлело от снижения температуры, он не ушёл. Просто положил руку рядом — чтобы она знала, он здесь. И никуда не денется.
Даже если завтра снова будет ад.
Спальня была наполовину тёмной. Тюль лениво колыхалась от сквозняка, и запах лекарств смешивался с летним воздухом — липким, уставшим. На прикроватной тумбе копились салфетки, стакан с недопитой водой, градусник и несколько пачек таблеток. Мадонна лежала, закутавшись в одеяло, лицо усталое, под глазами синяки — как будто недели боли и температуры выжгли её изнутри.
Олег вошёл тихо, но всё равно дверь скрипнула. Он держал тарелку супа. Дымок поднимался, пахло чесноком, лавровым листом и чем-то мясным. На нём были серые спортивные штаны и старая чёрная футболка с потёками воды — видимо, спешил. Он аккуратно поставил тарелку на поднос и придвинул к кровати.
— Суп. — бросил коротко.
Мадонна не шевельнулась.
— Не хочу, — сказала она глухо, почти раздражённо. — Я же сказала уже… не хочу.
— Я варил его три часа. — Он сел рядом, не отрывая от неё взгляда. — Чистил, резал, бульон — вручную. Я даже пробовал соль, прикинь?
Она отвернулась к стене.
— Спасибо. Но нет. Правда. Я не люблю суп.
— Ты его не пробовала. — Его голос стал резче. — И ты в любом случае должна хоть что-то съесть. Уже три дня нормально ничего не ела.
— Да я блевану от него, Олег. Он воняет. Всё воняет. И ты воняешь. — Сказала резко, со злостью. — У меня тошнота от твоих кулинарных подвигов. Я лежу в блядском аду уже который день, и ты приходишь с супом — как будто это решит что-то.
Он замолчал. Долго смотрел на неё, потом отвёл взгляд и встал.
— Понял. — Голос ровный, без эмоций. — Воняю, суп говно. Отлично. Всё как обычно.
Она тяжело выдохнула, почувствовав, как её накрывает ещё одна волна усталости и злости на саму себя.
— Прости. Я не хотела. Просто… — голос сорвался. — Всё болит. Всё раздражает. Я даже думать не могу. Это не про тебя. Я просто… на пределе, Олег.
Он остановился у выхода. Стоял, уставившись в пол. Потом — обернулся.
— Я не за похвалою шёл, Донна. И не за “спасибо”. Я просто хочу, чтобы ты поела. Потому что я смотрю на тебя — и ты как призрак. У тебя уже голос не твой.
— Я не могу есть. — сказала тише. — Пахнет — и сразу всё поднимается к горлу.
Он кивнул. Сел обратно.
— Окей. — Спокойно. — Давай так. Я оставлю здесь. Никуда не дену. Может, через час. Может — через два. Понемногу. Без давления. Просто знай — оно здесь. И я здесь.
— Ты не обязан. — она посмотрела на него слабо. — Я не хочу, чтобы ты каждый раз с упрёком таскал еду, будто я капризный ребёнок.
— Я не обязан. Но я выбрал быть здесь. Я выбрал варить этот ебучий суп. Потому что люблю тебя. И потому что вон та вялотекущая беременная развалина — это ты, и она мне всё равно нравится, понял? Даже если ругается. Даже если плеваться будет.
Мадонна усмехнулась уголком губ.
— “Вялотекущая развалина”? Очень романтично.
— А ты “воняешь”, так что мы квиты.
Он встал, развернулся — и поставил тарелку обратно на прикроватную тумбу. Накрыл крышкой, вытер ложку, поправил плед на ней.
— Еда — здесь. Лекарства — через час. Если станет хуже — говори, я вызову врача. И да, я всё ещё воняю, но ты меня не выгонишь, потому что я умею готовить борщ, которого ты не любишь.
Он ушёл на кухню, а она осталась, глядя на закрытую дверь.
Суп действительно пах... но не так уж и плохо.
Она смотрела на тарелку, как на врага. Из-под крышки всё ещё шёл пар, едва уловимый, слабый, уже не такой агрессивный, как раньше. Её мутило от запахов — от любых — но сейчас… может, потому что голод. Может, потому что в комнате стало тише, и воздух как будто стал легче. А может, потому что он ушёл — и в ней чуть стихло это ощущение давления. Осталась только усталость и булькающий желудок.
Медленно, как будто боялась обжечься не супом, а собственной слабостью, она сняла крышку. Ложка — чистая, тёплая, лежала рядом. Она взяла её и зачерпнула бульон. На поверхности плавали куски картошки, крошечный клочок мяса и что-то зелёное. Не укроп — он знал, что она ненавидит укроп.
Осторожно поднесла ко рту. Сделала глоток.
И... не вырвало. Наоборот. Было мягко, даже приятно. Жидкость стекала по горлу, и на секунду перестала болеть голова. Она сделала ещё один глоток. Потом третий. Через минуту тарелка была наполовину пуста, а её руки тряслись — то ли от слабости, то ли от того, что организм вспомнил: вот оно, тепло, вот оно, настоящее, человеческое.
Она вылизывала последнюю ложку, когда дверь резко распахнулась. На пороге стоял Олег — в руках полотенце, на шее капли воды. Видимо, только что вымылся. Его волосы были растрёпаны, лицо уставшее. Он замер, глядя на неё.
— Ты съела?
Она, не поднимая глаз, кивнула.
— Всё?
Она подняла голову, глаза чуть покрасневшие от слабости, но взгляд уже яснее.
— Очень вкусно, — выдохнула.
Он медленно зашёл в комнату, прикрыл за собой дверь. Подошёл к кровати. Посмотрел на пустую тарелку, потом на неё.
— Ещё?
Она кивнула. Неуверенно. Почти стесняясь.
— Ещё. — голос хриплый, будто издалека.
Он не стал ничего говорить. Просто взял тарелку, молча развернулся и ушёл на кухню.
Она откинулась на подушки. Лоб вспотел, но ей было уже не так мерзко. Даже казалось, что тело немного оживает. Пока он был на кухне, она слушала, как он возится: льётся вода, звенит ложка, тихо стучит нож по доске.
Через несколько минут он вернулся с новой тарелкой. Горячей. Свежей. На этот раз с ломтиком хлеба.
— Осторожно, горячо, — предупредил.
Поставил тарелку, аккуратно заправил ей одеяло, потом подоткнул подушку под спину. Не говорил ничего лишнего, не смотрел в глаза. Просто сидел рядом, когда она ела. Он был тёплым молчанием в этой комнате, где только что царил холод.
Когда она доела, она с трудом отставила пустую тарелку в сторону и выдохнула:
— Прости, что я сказала, что ты воняешь.
Он усмехнулся.
— Я привык. Ты же знаешь.
— Это не нормально.
— Донна, у тебя под сорок температура. Я бы охуевал сильнее, если бы ты сказала: “спасибо, Олег, любимый, как вкусно, дай поцелую в лобик”. Тогда я бы вызвал психиатра.
Она улыбнулась уголком губ. Положила голову ему на плечо. Он не отстранился, наоборот, обнял, аккуратно, будто она из стекла. В комнате стоял запах супа и тёплого тела. Усталость никуда не делась, но стало как-то спокойнее.
— Слушай, а может, я в тебя влюбилась снова. Из-за супа.
— Значит, до этого не любила?
— До этого — терпела.
Он рассмеялся.
— Прекрасно. Буду теперь готовить, чтобы заслуживать твою любовь.
— Ага. И стирать. И массаж делать.
— Донна.
— Да?
— Ты охуевшая.
— Я знаю. Но меня кормят, значит — пока можно.
Он вздохнул, поцеловал её в лоб и замер рядом. Впервые за дни её температуры в комнате стало по-настоящему тепло.
Она только начала чувствовать, будто тело снова стало своим, как в животе что-то болезненно сжалось, и по позвоночнику пробежал ледяной холод. Внезапно. Резко. В горле стало тяжело, потом жгуче, тошнота ударила резко и без предупреждения. Она едва успела дернуться, зажав рот рукой.
— Олег… — только и прошептала, в голосе — мольба, страх, бессилие.
Он среагировал быстрее, чем она смогла понять, что происходит. Тазик, стоявший ещё с ночи у кровати, он подставил под её лицо почти в прыжке. Мадонна наклонилась, судорожно задыхаясь, и её вырвало. Не супом — просто жёлчью, воздухом, всем накопленным отвращением и усталостью. Казалось, вместе с теми судорогами она отдаёт что-то ещё — злость, страх, и невыносимую, липкую слабость.
— Тихо… всё нормально. — голос Олега был низкий, хриплый, ровный. Он держал её за плечи, одной рукой придерживая волосы, другой — тазик. — Дыши, Донна. Просто дыши.
Она откашлялась. Из глаз потекли слёзы. Не от эмоций — просто от усилия. Она ненавидела себя в такие моменты. Всю. Полностью. Это жалкое, дрожащее тело, это разбитое состояние. Она попыталась отодвинуться, сказать что-то — что ей лучше, что он может уйти, но вместо слов прозвучал жалкий стон.
— Не надо было целовать… — прохрипела она, не поднимая глаз.
— Заткнись. — тихо сказал он. Без злости, без грубости. Почти нежно. — Сейчас не время.
Он аккуратно убрал тазик, поставил рядом. Потом взял салфетки, вытер ей губы, щёки. Она чувствовала себя девочкой — маленькой, беспомощной. Униженной тем, как он с ней возится, как будто она не женщина, не актриса, не огонь, а... тряпка. Комочек слабости.
— Я мерзкая, — прошептала она.
— Ты моя. — отрезал он, вставая с колен и вытирая руки. — И это не обсуждается.
Она легла обратно. Он подложил ей холодный компресс, проверил температуру. Всё ещё высокая. Взял таблетку, стакан воды.
— Выпей.
— Не хочу.
— Донна, не еби мне мозг. — Голос был твёрдый, но не резкий. Как всегда, когда он что-то решал.
Она глянула на него снизу вверх, но не спорила. С трудом села, выпила. Олег снова устроился рядом на кровати, обнял её так, будто оберегал не только от болезни, но и от собственного внутреннего ада.
— Ты ведь устанешь от меня, да? — прошептала она вдруг, уткнувшись в его шею. — От всей этой хуйни, от моей слабости, истерик, температуры, токсикоза.
— Не пизди.
— Я серьёзно.
— А я говорю — не пизди. Ты — моя женщина. И если нужно будет держать тазик хоть каждый день, я это сделаю. Я же знал, с кем связываюсь. Не с куклой, а с итальянским ураганом в красном пальто.
Она чуть улыбнулась.
— Ты не злишься?
— Злюсь. — Он кивнул. — Потому что ты сейчас жалуешься на любовь. А я, блядь, вот сижу, и я люблю. Целиком. С соплями, блевотой, капризами, тремя одеялами в жару. С тобой.
Она глубоко вдохнула, потом выдохнула. Слабость отступала медленно, но с его словами стало чуть легче. Чуть теплее.
— Тогда ложись. Мне холодно.
— Я уже тут. — Он укрыл их пледом, погладил по спине. — Если будет плохо — буди. Не молчи, Донна.
— Ладно. Только одно «но».
— Что ещё?
— Не целуй. Я сейчас точно блевану.
Он тихо засмеялся, а она впервые за долгое время уснула спокойно — с его запахом рядом, с рукой на животе и с этим тяжёлым, упрямым, но родным дыханием возле уха.
Ночью, когда жара не отступала, а температура всё не снижалась, Олег почувствовал, что терпеть больше нельзя. Он сидел на краю кровати, наблюдая за ней, как она беспокойно ворочается, периодически стонет от боли и подкашливающейся слабости. Время от времени она жалобно стонала, пытаясь заснуть, но температура продолжала подниматься.
Он знал, что это не шутки, даже если она не хотела об этом говорить. Донна была слишком гордой, чтобы признать свою слабость, но он видел, как её тело начинает сдаваться. Сколько можно было пытаться справляться самой?
Он вскочил с места, вытащил телефон и набрал номер. В комнате было темно, только свет от ночника падал на её лицо, создавая тени, которые казались ещё более пугающими в тишине ночи.
— Алло, скорая? У меня жена, она беременна, высокая температура, кашель, слабость. Приезжайте, пожалуйста.
Через несколько минут он положил телефон, стиснув челюсти. Он чувствовал, как всё его тело напрягается в ожидании, что они будут в конце концов забирать её в больницу. Понимание того, что она может не справиться с этой болезнью, было мучительным. Он не знал, что будет с ней, и эта неизвестность жгла его изнутри.
Когда медики приехали, Олег уже был в каком-то трансе, не зная, как быть. Его руки тянулись к Донне, когда её аккуратно подняли и начали осматривать.
— Она в сознании? — спросил один из врачей.
— Да, но у неё жар, и она плохо дышит, — ответил Олег, держа её за руку. — Она плохо переносит токсикоз, и я... я не знал, что делать.
Доктор кивнул, осматривая её, но при этом был тих и деловит. Видно было, что они привыкли к таким ситуациям, но Олегу это не помогало. В тот момент он почувствовал себя беспомощным, как никогда.
Донна лежала, закрыв глаза, словно пытаясь уйти от реальности. Она пыталась сказать что-то, но её слова были слишком тихими и несвязанными.
— Олег, я… я не могу больше. — она прошептала, глаза начали закрываться.
Он сидел рядом, и ему казалось, что всё вокруг исчезло, только она и его желание её спасти оставались. Словно время замедлилось. Вся реальность ушла куда-то далеко. Только её дыхание, её жалобы, её слабость — всё это как цепь сковывало его.
— Всё будет хорошо, — тихо сказал он, несмотря на то, что сам не был уверен. — Ты сильная, Донна. Ты это переживёшь, я рядом. Мы вместе.
Когда они начали собираться, чтобы перевезти её в больницу, Олег не отпустил её руки. Ему было всё равно, сколько времени займёт процесс, сколько часов он просидит в ожидании. Он знал одно — она не останется одна. Он всегда будет рядом, несмотря ни на что.
Когда её увезли, Олег сел в машину и следил за каждым её движением, изо всех сил пытаясь держать себя в руках. Его мысли рвались на части, но он знал одно: ему нужно быть сильным ради неё, ради их будущего.