Осень 2002

5 ноября 2002 года, утро

Мастерская была похожа на вывернутый наизнанку мозг — всё на поверхности, всё ра rawно и кровит. Спустя несколько часов после ухода Феликса и того выбора, что разорвал небо, Минхо сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел в одну точку. Руки его висели между колен, пальцы чуть подрагивали. Внутри была пустота, оглушительная, как звон в ушах после взрыва. Он спасён. Ценой чего-то невообразимого. Ценой мира. Эти слова эхом отдавались в его черепной коробке, не находя выхода.

Он не слышал, как открылась дверь. Не услышал и шагов. Только когда тень упала на него, он медленно поднял голову.

В дверном проёме стоял Хёнджин. Он был бледен, его обычно выразительные глаза казались потухшими. На нём была та же одежда, что и вчера, и от него пахло дымом и холодом.

Они молча смотрели друг на друга. Никаких приветствий, никаких вопросов. Всё, что нужно было сказать, висело в воздухе между ними, тяжёлое и ядовитое.

— Ушёл? — наконец, хрипло проговорил Минхо. Он имел в виду Феликса.

Хёнджин кивнул. Одним резким, коротким движением головы.
—Час назад. Собрал свои… вещи. Те, что я ему дал. Сказал… — голос Хёнджина сорвался. Он сглотнул, сжав кулаки. — Сказал, что оставаться бессмысленно. Что его мир, тот, что был, всё равно умрёт. Но он хочет… встретить это там. Дома.

Он сделал шаг вперёд, и его лицо исказилось от внезапной, дикой ярости.
—Ты доволен, ублюдок?

Минхо не моргнул.
—Что?

— ТЫ ДОВОЛЕН? — Хёнджин рванулся вперёд и с силой пнул лежащую на полу банку с краской. Она с грохотом покатилась, оставляя за собой зелёный след. — Он выбрал тебя! Выбрал тебя, а не всё человечество! Ты теперь чувствуешь себя особенным? Единственным, ради кого стоит уничтожить реальность?

— Заткнись, — беззвучно прошептал Минхо.

— НЕТ! — Хёнджин наклонился, впиваясь в него взглядом. Его дыхание было частым, горячим. — Ты знаешь, что я сейчас чувствую? Я влюбился в призрак. В человека, которого никогда не существовало в моём времени. И я только что проводил его в мир, который, возможно, уже мёртв! И всё из-за тебя! Из-за твоего эгоизма!

— Я НЕ ПРОСИЛ ЕГО СПАСАТЬ МЕНЯ! — Минхо взревел, вскакивая на ноги. Они стояли нос к носу, два раненых зверя, источающих ненависть и боль. — Ты думаешь, я этого хотел? Ты думаешь, я хочу нести на себе этот… этот груз? Знать, что я дышу, пока где-то там стираются с лица земли города, люди, будущее? Ты думаешь, это приятно?

— А что ты чувствуешь, а? — Хёнджин язвительно усмехнулся, и в его глазах блеснули слёзы. — Расскажи мне, какова на вкус вселенская жертва? Деликатес?

Минхо отшатнулся, словно его ударили. Его ярость так же внезапно схлынула, как и накатила, оставив после себя лишь тошнотворную пустоту.
—Я чувствую… будто меня похоронили заживо, — его голос снова стал тихим, срывающимся. — Он смотрел на меня все эти недели… и видел труп. Он прикасался ко мне… и чувствовал холодную кожу. Всё, что между нами было… всё, что я… — он не договорил, отвернувшись. — Всё это было построено на лжи. На вине. На долге перед покойником.

Он провёл рукой по лицу, и она дрожала.
—Он не любит меня, Хёнджин. Он любит свою вину. А я… я просто удобный способ её искупить.

Хёнджин смотрел на него, и его собственная ярость начала угасать, сменяясь чем-то похожим на жалость. Неприятной, колючей жалостью.
—И что ты будешь делать теперь? — спросил он уже без прежней злобы.

— Что я могу делать? — Минхо горько усмехнулся. — Жить. Дышать. Просыпаться каждое утро и знать, что мой рассвет оплачен концом света. Это будет моей жизнью теперь. Вечным напоминанием.

Он посмотрел на Хёнджина, и в его глазах стояла такая бездна отчаяния, что тот невольно отвёл взгляд.
—А ты? Ты ведь его полюбил. По-настоящему.

Хёнджин сжал губы. Он подошёл к окну, к тому самому, у которого стоял Минхо.
—Он был… как падающая звезда. Яркий, обречённый, прекрасный. Я знал, что он не останется. Но я позволил себе… прикоснуться. И теперь у меня на ладонях ожог.

Он обернулся.
—Мы с тобой теперь братья по несчастью, Минхо. Мы оба полюбили призраков. Только твой призрак остался, а мой… мой ушёл умирать.

Они стояли в разгромленной комнате, и тишина между ними теперь была другого свойства. Не враждебная, а общая. Как у двух солдат после проигранной битвы.

— Что нам теперь делать? — прошептал Минхо, и в его голосе впервые прозвучала незащищённость, почти детская растерянность.

Хёнджин медленно покачал головой.
—Я не знаю. Жить с этим. Нести этот груз. Может быть… нести его вместе. Потому что больше никто не поймёт.

Он подошёл ближе и нерешительно протянул руку. Не для объятий. Просто положил свою ладонь на плечо Минхо. Тот вздрогнул, но не отстранился. Прикосновение было тяжёлым, но тёплым. Живым.

— Он спас тебя, потому что не мог иначе, — тихо сказал Хёнджин. — Это был эгоизм. Чудовищный эгоизм. Но… разве настоящая любовь не всегда эгоистична? Она требует всего. Даже ценою мира.

Минхо закрыл глаза. Одна-единственная слеза скатилась по его щеке и упала на пыльный пол.
—Я ненавижу его за это.
—Я знаю, — Хёнджин сжал его плечо. — Я тоже.

Они стояли так ещё долго, пока солнце за окном не поднялось выше и не осветило все пыльные углы и все их раны. Снаружи был новый день. Мир, который теперь был другим. Мир, в котором Минхо был жив. Мир, который, возможно, медленно умирал.

И двое мужчин, связанных общей болью, стояли в его центре, не зная, что делать дальше. Кроме как просто дышать. И помнить о цене каждого своего вдоха.