Осень 2002

От лица Минхо

17-18 октября 2002 года

Иногда я просыпаюсь и несколько секунд просто лежу, прислушиваясь к стуку своего сердца. Оно бьется ровно, глухо, как барабан в пустой комнате. Я проверяю себя: я здесь. Кровать скрипит. За окном слышен гул города, еще сонного. Пахнет пылью и вчерашними сигаретами. Все на месте. Все как обычно.

Но потом я вспоминаю его. Банчана. И весь этот хрупкий карточный домик под названием «моя жизнь» содрогается.

Он вошел в нее не как все. Не с улыбкой, не с глупой шуткой, не пытаясь произвести впечатление. Он вошел с тишиной. С глазами, в которых было столько боли, что на нее можно было споткнуться. Он смотрел на меня в ту первую ночь у завода так, будто видел призрак. А теперь я сам начал чувствовать себя призраком в его присутствии.

После той дурацкой истории с соусом в забегаловке у меня внутри все перевернулось. Его палец на моей губе. Это длилось всего секунду. Меньше. Но ощущение осталось — шершавая подушечка, тепло, исходящее от его кожи, и этот взгляд… Боже, этот взгляд. В нем не было ни наглости, ни расчета. Только какая-то ошеломленная нежность, будто он сам испугался своего порыва.

И я испугался. Не его. А своей реакции. Потому что я не отдернулся. Не послал его к черту. Внутри что-то дрогнуло, какая-то старая, заржавевшая пружина. Я почувствовал… облегчение. Словно он стер не каплю соуса, а какую-то мою невидимую рану.

Черт возьми. Это хуже любой драмы, которую я сам себе придумываю.

---

Мы бродили с ним сегодня вечером по пустынным улицам, и я снова ощущал эту неестественную тишину. Она была не пустой. Она была густой, как мед. Она обволакивала нас, и в ней каждое несказанное слово звучало громче крика. Я сказал ему «спасибо». Какой идиот. Благодарил за то, что он просто был рядом. За то, что не лез с дурацкими расспросами, не пытался развеселить, не требовал ничего. Он просто был. И в его молчаливой компании я впервые за долгое время не чувствовал себя одиноким. Я чувствовал себя… понятым. Хотя он не понимал меня вообще. Как можно понимать того, кого не знаешь?

Он знает меня. Я в этом уверен. Он знает какие-то мелочи, которые не должен знать. Взгляд его выхватывает детали — как я мну пачку сигарет, прежде чем открыть, как отворачиваюсь, когда мне врут. Он видит меня насквозь, и от этого становится одновременно и жутко, и спокойно.

Я веду его к своему убежищу — на заброшенный завод. Это мое место. Здесь я оставляю свои мысли на стенах в виде граффити. Здесь я кричу беззвучно. Привести сюда кого-то — все равно что впустить в свою голову.

— Бываешь здесь часто? — его голос нарушает тишину цеха. Эхо разносит его слова, делает их больше, значительнее.

— Когда не могу дышать, — отвечаю я, садясь на старую автомобильную покрышку. Достаю сигареты. Руки слегка дрожат. — Город давит. Люди давят.

Он садится рядом, на какую-то железную балку. Не слишком близко. Но и не слишком далеко. Идеальное расстояние, чтобы чувствовать его тепло.

— А я не давлю? — спрашивает он тихо.

Я закуриваю, затягиваюсь. Дым обжигает легкие, успокаивает нервы.
—Ты… ты как будто из другого измерения. Ты не давишь. Ты искажаешь пространство вокруг себя.

Он смотрит на свои руки. У него красивые, длинные пальцы. Руки творца, инженера. Не такие, как у меня, вечно испачканные краской.
—Прости, — говорит он.

— Хватит уже извиняться, — огрызаюсь я, но без злости. — Надоело. Лучше скажи, зачем ты здесь. На самом деле.

Он поднимает на меня глаза. В полумраке цеха они кажутся бездонными. В них плавают все звезды, которые он, должно быть, видел в своем будущем.
—Я не могу сказать.

— Не можешь или не хочешь?
—Не могу. Если я скажу… все исчезнет.

— Что исчезнет? Я? — Я говорю это с вызовом, но внутри все сжимается от холода.

Он молчит. И этот молчаливый ответ страшнее любого «да».

— Ты веришь в судьбу? — вдруг спрашиваю я, чтобы разрядить напряжение.

Он горько усмехается. Это первый раз, когда я вижу на его лице что-то кроме боли или сосредоточенности.
—Я верю в то, что ее можно сломать. Но цена… цена всегда оказывается слишком высокой.

— А ты готов ее заплатить?
Он смотрит на меня так прямо,так открыто, что у меня перехватывает дыхание.
—Да. Но я боюсь, что заплатить придется не мне.

Вот он. Корень всего его страха. Он боится не за себя. Он боится за меня. Но от чего? От какой такой беды он собирается меня спасти? Я чувствую себя персонажем в пьесе, где все знают развязку, кроме меня самого. Это бесит. И… пугает.

Я встаю, отбрасываю окурок. Он шипит, гаснув в луже.
—Пойдем. Холодно.

Он следует за мной как тень. Верный, несчастный призрак. И я понимаю, что уже не могу представить свой день без его молчаливого присутствия. Эта мысль ужасает больше, чем все его тайны. Потому что если он исчезнет так же внезапно, как и появился, эта тишина, что останется после, будет уже не спасительной. Она будет смертельной.

Дома я закрываюсь в своей комнате. Сынмин уже спит. Я включаю Nirvana на полную громкость, надеваю наушники, ложусь на пол и смотрю в потолок. Курт Кобейн орет о боли, о которой я, вроде бы, еще не знаю. Но Банчан своим появлением принес ее с собой. Он — ходячее предупреждение. Живое воплощение какой-то грядущей катастрофы.

И самое ужасное, что я, кажется, влюбляюсь в это предупреждение. В этот взгляд, видевший смерть. В эти руки, которые боятся прикоснуться. В этого призрака из будущего, который смотрит на меня так, словно я — его единственное спасение.

А я ведь всегда ненавидел чувствовать себя чьей-то надеждой.