Осень 2002

17 октября 2002 года

Утро началось с того, что Банчан проснулся от знакомого щемящего чувства дежавю, которое теперь стало его постоянным спутником. Он лежал и слушал скрип кровати Джэхёна и звук льющейся в чашку воды. Обыденность этого утра была самой большой иллюзией. Он жил внутри сновидения, которое в любой момент могло обернуться кошмаром.

Сегодня у них с Минхо не было пар. Это был тот редкий день, который можно было потратить ни на что. А по меркам Банчана — на всё.

Они встретились у входа в парк. Минхо, как обычно, в своей джинсовой куртке, с наушником в одном ухе, жевал жвачку.
—Призрак, — кивнул он в качестве приветствия. — Голоден? Я как раз знаю одно место.

Местом оказалась крошечная забегаловка, спрятанная в глубине старого квартала, куда не ступала нога большинства студентов. Пахло здесь не просто едой, а историей — decades бульона, жареного чеснока и чего-то неуловимо домашнего. Хозяин, пожилой мужчина с лицом, испещренным морщинами, молча кивнул Минхо, явно узнав его.

— Две порции ттокпокки, — сказал Минхо, не глядя в меню. — И две газировки с лимоном. Острую сделай, как в прошлый раз.

Они сели за столик у окна, за которым медленно проплывала жизнь того самого, настоящего 2002 года. Банчан смотрел на Минхо, который, достав пачку сигарет, привычным движением постучал ею о стол.

— Ты тут свой человек, — констатировал Банчан.

Минхо пожал плечами, доставая зажигалку.
—Бывает. Иногда надо спрятаться от всего этого. — Он мотнул головой в сторону улицы, подразумевая, кажется, весь внешний мир. — Здесь не достанут.

Когда принесли ттокпокки, Банчан на мгновение забыл обо всем — о времени, о боли, о миссии. Пар поднимался от острой, ярко-красной массы, сдобренной ломтиками рыбного пирога и вареными яйцами. Он взял палочки и отломил кусочек. Вкус был взрывным, обжигающим, но не просто острым, а сложным — сладковато-пряным, с глубиной, которую давал многолетний бульон.

— Ну что? — Минхо смотрел на него, в его глазах плескалась тень насмешки, но и что-то еще — ожидание.
—Божественно, — честно выдохнул Банчан, чувствуя, как по его лицу разливается жар. Он сделал глоток газировки, и ледяная сладость лимона стала идеальным противовесом.

— Знаю, — Минхо довольно хмыкнул и принялся за свою порцию.

Они ели молча, и это молчание было удивительно комфортным. Оно не было пустым. Оно было наполнено звуками улицы, их дыханием, хрустом палочек. Банчан наблюдал, как Минхо ест — с концентрацией, почти с жадностью, как будто в этом акте заключалась вся суть жизни. Капелька соуса осталась у него в уголке рта. Прежде чем думать, Банчан потянулся через стол и большим пальцем стер ее.

Кожа под его пальцем была теплой, упругой. Живой.

Они оба замерли. Палец Банчана все еще касался его губы. Время в забегаловке остановилось. Глаза Минхо, широко раскрытые, смотрели на него бездонно, в них не было ни гнева, ни отвращения, лишь полная, оглушительная растерянность. Банчан почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он медленно убрал руку.

— Прости, — прошептал он. — Просто... там соус.

Минхо ничего не сказал. Он просто опустил взгляд в свою тарелку, но его уши горели ярким румянцем. Он больше не смотрел на Банчана, но напряжение между ними стало осязаемым, как стена. Оно висело в воздухе, смешиваясь с запахом острой еды.

---

Вечером того же дня гараж Чонина превратился в импровизированный кинозал. К старому телевизору с выпуклым экраном был подсоединен такой же древний видеомагнитофон. Чанбин, развалившись на продавленном пассажирском сиденье от какой-то иномарки, доел последние куски пиццы, которую они с Чонином вскладчину заказали.

— Говорю тебе, этот ублюдок в финале получит по заслугам, — Чонин щелкнул банкой с пивом. На экране трещали помехи перед началом фильма. — Не может он просто так уйти.

— Жизнь не кино, — мрачно проворчал Чанбин, отламывая кусок теста. — Часто сволочи как раз и выходят сухими из воды.

— Ты сегодня какой-то философский, — Чонин бросил в него пустой упаковкой. — Девушка бросила?

— Заткнись, — Чанбин бросил на него угрюмый взгляд, но без настоящей злобы. — Просто... мысли.

Он помолчал, пока Чонин возился с кассетой.

— Слушай, а тебе Банчан не кажется... странным?

Чонин перестал ковыряться в проводах.
—Странным? Нет. Нормальный пацан. В машинах разбирается, не носит розовые очки, как этот твой Хёнджин. А что?

— Хрен его знает. — Чанбин откинулся на сиденье. — Он как будто на Минхо как-то по-особенному смотрит. Не так, как все. Как будто... боится его потерять. Или уже потерял.

Чонин фыркнул.
—Ты слишком много драмы в своей прокуренной башке держишь. Может, он просто мудак недолюбленный, а Минхо его за душу берет. Бывает.

— Может, — неохотно согласился Чанбин. — Но я за Минхо волнуюсь. Он и так весь какой-то надломленный, а этот Банчан со своим вечным грустным взглядом его вообще в тартарары может утянуть.

— Расслабься, мамаша, — Чонин наконец-то запустил фильм. — Смотри. Началось.

На экране зазвучала напряженная музыка. Это был какой-то американский боевик с погонями и стрельбой. Но Чанбин смотрел не на экран, а в запыленное окно гаража, за которым сгущались октябрьские сумерки. Его беспокойство, грубое и бесформенное, не находило выхода. Он чувствовал, как между его лучшим другом и этим загадочным Банчаном возникает какая-то невидимая связь, и инстинкт подсказывал ему, что ничем хорошим это не кончится.

Чонин, погруженный в фильм, время от времени комментировал действия героев матом. Гараж наполнился звуками выстрелов, ревом моторов и его хриплым смехом. Это был их островок нормальности — простой, мужской, ничем не примечательный вечер. Они не знали, что для Банчана такая обыденность была драгоценнее любого сокровища. И что для него самого такие вечеры были сочтены.

---

А в это время Банчан и Минхо брели по пустынным улицам, освещенным тусклыми фонарями. Неловкость от дневного инцидента постепенно рассеивалась, уступая место привычной, тягучей тишине. Они шли рядом, их плечи почти соприкасались, и Банчан снова чувствовал это невыносимое напряжение — желание сократить эти последние сантиметры и страх, что от одного его прикосновения этот хрупкий мир рассыплется в прах.

— Спасибо, — внезапно сказал Минхо, не глядя на него.
—За что? — удивился Банчан.
—За сегодня. За еду. За... всё.

Он остановился под старым платаном, чьи листья уже пожелтели и опадали на тротуар. Его лицо в свете фонаря было серьезным.

— Со мной не часто... вот так. Спокойно. Обычно или драма, или полное одиночество.

Банчан посмотрел на него, и его сердце сжалось от такой силы боли и нежности, что он едва мог дышать. Он видел перед собой не просто объект своей миссии, не призрака из прошлого. Он видел живого, одинокого, ранимого парня, который просто хотел тишины и чьего-то присутствия.

— Мне тоже было спокойно, — тихо ответил Банчан. И это была чистая правда.

Минхо кивнул, и в его глазах что-то дрогнуло. Что-то глубокое и беззащитное.
—Ладно, — он резко повернулся, словно испугавшись этой открытости. — Пойдем. Начинает зябнуть.

Они пошли дальше, и Банчан понимал, что каждый такой день, каждая такая простая, обычная секунда приближают его к краю. Он больше не просто хотел спасти Минхо. Он хотел сохранить вот это. Это хрупкое, невозможное «сейчас», которое было обречено. Цена за его спасение росла с каждым взглядом, с каждым молчаливым шагом рядом. И он уже не был уверен, готов ли он ее заплатить.