Осень 2002

Следующие несколько дней прошли для Банчана в тумане сюрреалистичного диссонанса. Каждое утро он просыпался на скрипучей кровати в общаге, и ему требовалось несколько долгих секунд, чтобы понять, что кошмар 2025 года — это его реальность, а идиллия 2002-го — хрупкая, обманчивая иллюзия, в которую он был заброшен.

Его первым делом была проверка. Он шел к зеркалу в коридоре и смотрел на свое двадцатилетнее лицо. Гладкая кожа, пухлые щеки, отсутствие морщин у глаз, прорезанных годами боли. Он щипал себя за руку, чувствуя боль, и бормотал: «Я здесь. Он жив».

После той ночи у завода Минхо не оттолкнул его. Напротив, странная встреча, слезы Банчана, его подавленное состояние — все это, видимо, вызвало у Минхо какое-то непонятное даже для него самого чувство — смесь любопытства, жалости и интуитивного признания. На следующее утро он сам подошел к Банчану возле аудитории факультета инженерии.

«Эй, Призрак», — услышал Банчан низкий голос за спиной. Он обернулся. Минхо стоял, засунув руки в карманы джинсов, в той же куртке, с рюкзаком, перекинутым через одно плечо. В его глазах читалась не насмешка, а скорее тихое исследование.

Банчан вздрогнул от прозвища. Слишком уж точное. «Минхо», — только и смог он выдохнуть.

«Ты в себя пришел? Вчера ты выглядел так, будто тебя привезли прямиком с того света».

Почти угадал, — мрачно подумал Банчан. «Да... прости. Не знаю, что на меня нашло».

«Не извиняйся. Всем бывает херово», — Минхо пожал плечами. «Идешь на пары? По пути заскочим в столовую, там сегодня что-то несъедобное выдают, надо успеть урвать пока менее ядовитое».

Так началось их странное сближение. Банчан, с его сорокатрехлетним багажом знаний и боли, и Минхо, двадцатилетний юноша с бурей внутри и скепсисом на лице. Банчан старался говорить мало, больше слушать. Он боялся проговориться, сказать что-то, чего не должен знать. Но его память помогала ему. Он помнил, что Минхо любил, что ненавидел, о чем мечтал.

Он «случайно» упомянул в разговоре группу The Smashing Pumpkins, и глаза Минхо загорелись.
—Ты слушаешь? — спросил он, сжимая банку с газировкой. Они сидели на скамейке во внутреннем дворике университета.
—Немного, — осторожно ответил Банчан. — «1979» — гениальный трек.
—Блядь, да! — Минхо ударил его легонько по плечу. Это простое прикосновение обожгло Банчана, как электрический разряд. Он заставил себя не отдергивать руку. — Никто тут их не слушает, все это новое дерьмо жуют. А у них... в этой музыке вся тоска по тому, чего не было. Потерянное поколение, блять.

Банчан смотрел на него, на его оживленное лицо, и чувствовал, как в его груди разрывается что-то горячее и болезненное. Он был так молод. Так полон жизни, которую сам же и считал бессмысленной.

Через Минхо он снова встретился с Хёнджином и Чанбином. Это была сцена, от которой у него свело желудок.

Они сидели в их обычном уголке в студенческом кафе — захудалом месте с липкими столами и запахом старого масла. Минхо кивнул на Банчана: «Ребята, это Банчан, инженер-заучка с нестабильной психикой». Он сказал это с той самой насмешливой ухмылкой, которую Банчан так любил и так ненавидел, потому что она была обращена к нему, живому.

Хёнджин, в своем длинном пальто и с задумчивым взглядом художника, оценивающе посмотрел на Банчана. «Тот самый, что рыдал у твоего граффити? Интересно. В твоих глазах я вижу боль. Она вдохновляет».

Банчан заставил себя улыбнуться. «Спасибо, наверное».

Чанбин, массивный и вспыльчивый, с цепью на шее, хмыкнул. «Выглядишь хилым, инженер. Надо тебя качать. Или хотя бы пить научить как следует». Он толкнул в сторону Банчана стаканчик с дешевым соджу. «Давай, за знакомство».

Банчан вспомнил, как они пили с Чанбином после похорон Минхо. Как тот, рыдая, повторял, что это он виноват в их последней ссоре. Он смотрел сейчас на этого молодого, яростного парня и видел в нем того же самого потерянного мальчика, не подозревающего, какое горе ждет его впереди. Он взял стакан и залпом осушил его. Жидкость обожгла горло.

— О, серьезный парень! — удивился Чанбин. — Норм. Минхо, где ты таких находишь?

— Они сами меня находят, — загадочно ответил Минхо, закуривая сигарету прямо в кафе. Дым щекотал ноздри Банчана, знакомый и проклятый запах.

Так он стал частью их стаи. Он был тихим, наблюдательным участником. Он ходил с ними на пары — ему приходилось заново переучивать то, что он когда-то знал, но его взрослый ум схватывал все быстрее, что вызывало удивление преподавателей. Он сидел с Минхо в библиотеке, пока тот пытался что-то начертить для своего художественного проекта, а Банчан делал вид, что читает конспекты по квантовой механике, которые для него были детскими сказками.

Однажды вечером они всей компанией пошли в забегаловку, где подавали ттокпокки. Место было душным, шумным, залитым неоновым светом. Стол был заставлен тарелками с острой рисовой колбаской, кимчи и бутылками с колой. Банчан сидел напротив Минхо и наблюдал, как тот ест, с наслаждением заедая остроту газировкой. На его губах блестел красный соус. Он был так прекрасен в этой своей простой, животной жизненности, что Банчану снова стало больно.

— Эй, Банчан, а у тебя есть девушка? — внезапно спросил Хёнджин, подпирая голову рукой.

Вопрос повис в воздухе. Минхо перестал жевать и посмотрел на него с любопытством. Чанбин хмыкнул.

Банчан почувствовал, как по спине бегут мурашки. «Нет», — коротко ответил он.

— А кто-нибудь был? — не унимался Хёнджин, его взгляд был слишком проницательным. — Ты как-то... слишком спокоен. Как будто тебе ничего не надо. Или как будто ты уже все потерял.

Банчан взял стакан с водой, чтобы руки были заняты. «Было. Давно».

— И что случилось? — спросил Минхо. Его голос был тише обычного.

Банчан посмотрел прямо на него. Он видел свое отражение в его темных зрачках. Я потерял тебя. И это убило во мне все.
«Она...ушла», — соврал он, отводя взгляд. — «И не вернулась».

В кафе на секунду воцарилась неловкая тишина.
—Бля, грустная история, — нарушил молчание Чанбин. — Ладно, хватит ныть. Давайте еще поесть, я плачу.

Но Минхо не отводил от Банчана своего взгляда. Он чувствовал ложь. Он всегда чувствовал фальшь.

Позже, когда они вышли на прохладную ночную улицу, накрапывал дождь. Хёнджин и Чанбин пошли вперед, споря о какой-то группе. Банчан и Минхо шли сзади.

— Ты всегда так будешь делать? — тихо спросил Минхо.
—Что? — насторожился Банчан.
—Говорить полправды. Прятаться. Я вижу, что ты не такой, как все. Ты не просто «инженер-заучка». В тебе есть какая-то хрень, которую ты носить с собой. Как мешок с кирпичами.

Банчан сглотнул. Дождь зачеканивал по асфальту, по плечам их курток. Он так сильно хотел сказать ему правду. Вывалить всю свою боль, весь ужас, все знание. Но он помнил предостережения Феликса. «Ткань времени, Банчан. Одно неверное слово...»

— У всех есть свои мешки, Минхо, — устало сказал он. — Просто у некоторых они тяжелее.

— Дай понести, — неожиданно предложил Минхо. Он остановился и посмотрел на него. Уличный фонарь освещал его лицо, делая его резкие черты мягче. — Хотя бы один кирпич.

И в этот момент Банчан понял, что он не просто влюбляется в него снова. Он тонет в нем. Эта версия Минхо, еще не сломленная, еще полная какого-то странного, необъяснимого сочувствия к странному парню, была в тысячу раз опаснее призрака из его памяти.

— Нельзя, — прошептал Банчан. Его голос дрожал. — Это... заразно.

Минхо долго смотрел на него, а потом кивнул, как будто приняв что-то. «Как знаешь, Призрак».

Он тронулся с места, и они пошли дальше, догоняя остальных. Банчан смотрел на его спину, на знакомый силуэт, от которого зависела вся его вселенная, и чувствовал, как трещина, пробежавшая по ткани его реальности в ту ночь на крыше, становится все глубже и шире. Он играл с огнем. Он подпускал к себе того, кого должен был только спасти. И с каждым днем, с каждой улыбкой Минхо, с каждой их тихой шуткой, ему становилось все страшнее.

Он боялся не только не успеть спасти его. Он боялся, что, спасая, он уничтожит то, что начинало расцветать между ними здесь и сейчас. Ту нежность, которой не было права на существование. Ту связь, которая была обречена с самого начала.