Осень 2002

2025 год

Дождь стучал по стеклу асимметричным ритмом, заливающим неоновые огни Сеула в молочные, размытые пятна. Банчан стоял у панорамного окна своей стерильной квартиры-студии, сжимая в руке тяжелый хрустальный стакан. В нем плескался виски, янтарный и обманчиво теплый. Лед уже растаял, разбавляя алкоголь, но он не замечал этого.

Его взгляд был устремлен внутрь, в театр памяти, где единственным действующим лицом был призрак.

Прошло двадцать три года. Двадцать три года, семь месяцев и четырнадцать дней. Он все считал. Каждый проклятый день. Его рациональный ум, отточенный годами работы с квантовыми полями и нелинейными уравнениями, цеплялся за эти цифры, как за якорь. Они были доказательством. Доказательством того, что время линейно, неумолимо и безжалостно. Доказательством того, что прошлое — это закрытая книга, которую можно только перечитывать, но не переписывать.

Он поднес стакан к губам, сделал глоток. Жидкость обожгла горло, но не смогла прогнать холод, въевшийся в кости.

Минхо.

Имя отозвалось эхом в тишине его разума, ясным и болезненным, как удар по незажившему нерву. Он закрыл глаза, и перед ним всплыло лицо. Не то, что видел он каждый день на старой, потрескавшейся фотографии, а живое. С резкими, красивыми чертами, смуглой кожей, всегда пахнущей дымом и краской. Глазами, которые в солнечный день отливали золотом, а в грозу становились темными, как грозовое небо. Уголки губ, всегда готовые дрогнуть в насмешливую, чуть печальную улыбку.

Он помнил все. Каждую мелочь. Как Минхо смеялся, запрокидывая голову, и этот звук заглушал все остальное в мире. Как он воровал у Банчана его кофе, говоря, что тот слишком горький, и все равно допивал. Как они ночами сидели на крыше его общаги, слушая Nirvana на кассетном плеере, и плечи их почти соприкасались, а Банчан думал, что это вершина счастья — просто молчать рядом с ним.

И он помнил тот день. Последний день.

Ссора. Глупая, ничтожная ссора из-за какого-то пустяка, который он уже не мог вспомнить. Минхо ушел, хлопнув дверью. Банчан не побежал за ним. Он остался, упершись в свою гордость и рациональность. Остынет, вернется, поговорим.

Он не вернулся.

Сообщение от Хёнджина. «Банчан, скорее в больницу. С Минхо... авария».

Белая больничная палата. Запах антисептика, смешанный со сладковатым духом смерти. Тихое посвистывание аппаратуры. И Минхо, лежащий под простыней, такой маленький и хрупкий, весь в трубках и проводах. Его лицо было бледным, как гипсовая маска, лишь синяки под глазами отдавали синевой.

Он не пришел в сознание. Ни на секунду.

Банчан стоял у кровати, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Он не плакал. Он не мог. Шок сковал его, как ледяной панцирь. И в этой ледяной тишине его разума родилась мысль, ясная и четкая: Я не сказал ему. Я так и не сказал.

Он не сказал, что он был для него не просто другом. Что его сердце сжималось от боли и распирало от счастья каждый раз, когда он видел его улыбку. Что все эти ночи на крыше, все их разговоры, все молчаливые взгляды — для Банчана это была любовь. Тихая, всепоглощающая, безнадежная.

А теперь было поздно. Навсегда поздно.

С тех пор он носил эту невысказанную любовь внутри, как открытую рану. Она гноилась, отравляя все. Он стал инженером, ушел с головой в работу, в квантовую физику, в попытку обуздать время. Может быть, подсознательно он всегда искал способ вернуться. Исправить.

Он открыл глаза. Дождь не утихал. Он поставил стакан на стеклянный стол и провел рукой по лицу. Он чувствовал себя выгоревшим, пустым. Как скорлупа без содержимого.

Его взгляд упал на стальной корпус квантового стабилизатора, стоявший в углу его домашней лаборатории — уменьшенной копии той, что была в институте. Это был его личный, запретный проект. Феликс, его друг и коллега, помогал ему с расчетами, но предупреждал: «Банчан, это опасно. Мы не знаем всех последствий. Ткань времени — это не ткань, которую можно заштопать».

Но Банчану было все равно. Что ему эта ткань времени? Его собственная жизнь была уже изорвана в клочья.

Он подошел к аппарату. Его пальцы, привыкшие к точным движениям, побежали по сенсорной панели, вводя параметры. Он не собирался никуда переноситься сегодня. Это была просто рутина. Ежедневная попытка, ритуал отчаяния. Он хотел лишь стабилизировать поле, проверить коэффициенты.

Но что-то пошло не так.

Энергопотребление скачкообразно возросло. Панель замигала тревожным красным. Раздался нарастающий гул, похожий на гнев роя пчел. Воздух в комнате загустел, зарядился статическим электричеством. Волосы на его руках встали дыбом.

«Черт», — прошептал он, пытаясь отключить систему.

Но было поздно. Квантовое поле вышло из-под контроля. Оно сжалось вокруг него, невидимой, сокрушительной силой. Боль пронзила каждую клетку его тела, не физическую, а какую-то глубинную, экзистенциальную. Ему казалось, что его разрывают на атомы, перемалывают в пыль, стирают саму его сущность.

Он закричал, но звук потерялся в оглушительном вихре света и цвета, который обрушился на него. Он видел лица, обрывки воспоминаний, улочки Сеула из разных эпох, все смешалось в калейдоскоп безумия. Он чувствовал, как его память пульсирует, искажается.

И сквозь этот хаос, яснее всего, он увидел лицо Минхо. Улыбающееся. Живое.

Прости, — подумал он, прежде чем тьма поглотила его.

---

Сознание вернулось к нему медленно, вместе с болью. Голова раскалывалась. Он лежал на чем-то твердом и холодном. Асфальт. Он почувствовал его шершавую текстуру под щекой.

Он с трудом открыл глаза. Мир плыл, медленно вставая на место.

Он лежал в грязном, влажном от дождя переулке. Но это был не его чистый, футуристический Сеул. Стены вокруг были исписаны граффити, знакомыми до боли. В воздухе витали запахи — жареной уличной еды, выхлопных газов старых машин, влажной земли. Где-то вдалеке играла музыка. Он узнал этот трек. «Smells Like Teen Spirit».

Сердце его бешено заколотилось. Он оттолкнулся от земли, с трудом поднялся на ноги. Его тело... оно было другим. Более легким. Более гибким. На нем была не его черная худи из технологичной ткани, а потертая джинсовая куртка и простые джинсы. В кармане он нашел не смартфон, а складной мобильный телефон старого образца.

Он подошел к луже и заглянул в свое отражение. Из воды на него смотрел не сорокатрехлетний изможденный мужчина с сединой на висках, а юноша. Юноша с гладкой кожей, пухлыми щеками и полными от ужаса глазами. Ему было двадцать лет.

«Что за черт...» — прошептал он, и его голос прозвучал выше, моложе.

Он выбрался из переулка на оживленную улицу. И его мир окончательно рухнул.

Повсюду ездили автомобили старых моделей. Люди были одеты в мешковатые джинсы, яркие ветровки, кроссовки с толстой подошвой. На рекламных щитах — плакаты с только что вышедшим «Человеком-пауком» и анонсы нового альбома какой-то группы. Он увидел дату на первой полосе газеты в киоске.

3 октября 2002 года.

Воздух застрял у него в легких. Год. Месяц. За месяц до аварии.

Это не могло быть правдой. Галлюцинация. Кома. Сон.

Он схватился за голову, пытаясь осмыслить это. Его разум, научный и логичный, отказывался верить. Но его инстинкты, его нутро кричали, что это реальность. Слишком реальная. Он чувствовал запах этого времени, его энергию. Он помнил его.

Он побрел по улице, не зная куда, на автопилоте. Его ноги сами понесли его туда, где он жил в те годы. Старая общага на окраине города, где он делил комнату с еще двумя парнями.

Он поднялся по знакомой, скрипучей лестнице, нашел свою дверь. Рука дрожала, когда он вставил ключ в замок. Тот самый ключ, который он нашел в кармане куртки.

Он вошел. Комната была такой, какой он ее помнил. Заваленная книгами и схемами, с постером Radiohead на стене, с запахом старого ковра и кофе.

Из-за стола поднялся его старый сосед, Ли Джэхён. «Банчан? Ты где пропадал? Семинария по теормеху через час, ты же не забыл?»

Банчан не мог вымолвить ни слова. Он просто стоял, глядя на Джэхёна, на его молодое, беззаботное лицо.

«Ты в порядке?» — спросил Джэхён, нахмурившись. «Выглядишь так, будто видел привидение».

«Я... я...» — Банчан попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Привидение. О, ирония. Он сам был привидением здесь. Привидением из будущего.

Он кивнул, не в силах говорить, и повалился на свою кровать. Она скрипнула под его весом. Знакомый скрип.

Он был здесь. В 2002 году. Он был снова двадцатилетним Банчаном. Но внутри сидел сорокатрехлетний человек с грузом двадцати трех лет вины и боли.

И тогда, сквозь шум в ушах и панику, в его сознании вспыхнула одна-единственная, ясная, огненная мысль.

Минхо жив.

Прямо сейчас, в этот самый момент, он дышит. Его сердце бьется. Он где-то здесь, в этом городе. Рисует на стенах, слушает музыку, курит, сморясь на мир с насмешкой.

И у Банчана есть месяц. Целый месяц, чтобы все изменить.

Он вскочил с кровати, его тело вдруг наполнилось лихорадочной энергией. Боль, страх, диссонанс — все отступило перед этим ослепительным лучом надежды.

Он должен его найти. Сейчас же.

Он выбежал из комнаты, не обращая внимания на оклик Джэхёна. Он мчался по лестнице, выскочил на улицу, и побежал. Он бежал, не разбирая дороги, его ноги несли его по знакомому маршруту, к тому месту, где он знал, должен быть Минхо. К их месту. Заброшенному заводу у реки, где Минхо любил рисовать по ночам.

Он добежал до забора, перелез через дыру в нем, которую помнил все эти годы. Его сердце колотилось так, что ему казалось, оно выпрыгнет из груди.

И тогда он увидел его.

Под высокой кирпичной стеной, освещенный тусклым светом уличного фонаря, стоял он. Спиной к Банчану. В той самой джинсовой куртке, с серебряными кольцами на пальцах. В одной руке — баллончик с краской, в другой — кассетный плеер с наушниками. Из динамиков тихо доносился хриплый голос Курта Кобейна.

Банчан замер, не в силах пошевелиться. Он боялся, что это мираж, который исчезнет, если он сделает вдох.

Но потом Минхо повернулся.

И время остановилось.

Он был именно таким. Таким, каким Банчан хранил его в самой защищенной, самой святой части своей памяти. Живым. Настоящим. Его черные волосы были растрепаны ветром, на щеке осталось пятно синей краски. Его глаза, темные и пронзительные, смотрели на Банчана с легким удивлением.

«Эй, — сказал Минхо, снимая один наушник. Его голос, тот самый, низкий и немного хриплый, пронзил Банчана насквозь, как током. — Ты кто? Что-то случилось?»

Банчан не мог ответить. Он просто смотрел. Смотрел на него, впитывая каждую деталь, каждую черточку этого живого лица. Он видел, как его грудь поднимается и опускается в ритме дыхания. Чувствовал исходящее от него тепло.

И тогда то, что он сдерживал двадцать три года, все плотины, которые он выстроил внутри себя, рухнули.

Слезы хлынули из его глаз. Горячие, соленые, неконтролируемые. Они текли по его щекам, капали на джинсовую куртку. Он не пытался их сдержать. Он просто стоял и плакал, беззвучно, всей той болью, тоской и виной, что копились в нем десятилетиями.

Минхо смотрел на него, и удивление в его глазах сменилось настороженностью, а затем на непонятную, глубокую жалость.

«Эй, парень, — тихо сказал он, сделав шаг вперед. — Ты в порядке? Ты... ты меня знаешь?»

Банчан, все еще плача, смог лишь кивнуть. Он знал его. Он знал его так, как никто другой. Он знал, каким он будет, и каким он никогда не должен стать.

«Да, — прошептал он, голос срываясь от слез. — Я... я тебя знаю».

И в этот момент, глядя в глаза живого Минхо, Банчан поклялся себе, что сделает все, что угодно. Он сломает время, перепишет судьбу, сожжет себя дотла. Но он не позволит истории повториться.

Он спасет его. Во что бы то ни стало.