Нечто
- Госпожа, вам плохо?
Надо мной склоняется молоденькая стюардесса, у нее обеспокоенное лицо. Видимо, она решила, что я умерла, раз закрыла глаза и долго сидела, не двигаясь. Глупышка.
- Нет, всё хорошо, - отвечаю я. - Скоро мы взлетаем?
- Через минут десять, - улыбается красавица.
Из моей груди вырывается тяжелый вздох. Приехала в аэропорт пораньше, одной из первых заняла место, пристегнула все ремни, а время так медленно тянулось. Впрочем, это происходит последние четыре года – один день длится как месяц или, возможно, два.
Командир борта еще не объявил о начале взлета, а я уже мыслями была в Токио. Нет, не так. Одиннадцать месяцев в году мое тело находилось в Сеуле, а душа всё время была в Японии, с моим сыночком.
... Я была такой глупой, раз решила, что Чхве Минхо оставит всё, как есть. Святая простота!
Через месяц после того как он прислал короткое, но ёмкое сообщение, ко мне приехал Ли Джинки. Джонхен был в отъезде, и, наверное, это обстоятельство чуть-чуть облегчило миссию Джинки, прибывшему в Сеул в качестве адвоката Чхве Минхо. Моему другу, а я его сейчас считаю своим другом, было очень неловко говорить со мной официально и обсуждать детали юридического документа, тем более, этот человек знал, что я была беременна и мне нельзя нервничать. Он не смотрел на меня осуждающим взглядом, не обращался со мной как с недостойной женщиной. Мне тогда хотелось верить, что на меня прольется хотя бы капелька прощения за коварное предательство, все равно от кого – от Джинки или других свидетелей моих низких поступков. Глупое желание.
Господин Ли сказал, что Минхо получил то сообщение от меня во время делового ужина. «Он побледнел, вскочил с места и побежал в сторону выхода из ресторана, - рассказывал Ли Джинки. – Оставил свой телефон на столе, а я помчался за ним, чтобы спросить, что же случилось, и могу ли я чем-нибудь ему помочь, но он меня не слушал. Минхо сел в машину и уехал так быстро. Я как будто чувствовал...»
Через несколько дней Ли Джинки сообщили, что в тот вечер Минхо попал в автомобильную аварию, два дня он был без сознания, а когда пришел в себя, попросил позвонить именно ему. Мой друг не стал мучить меня подробностями, лишь коротко заметил, что Минхо пришлось тяжело. Позже, по прошествии нескольких лет, я узнала, что Чхве Минхо попал в больницу с тяжелейшими травмами, а выкарабкаться ему помогло жгучее желание отомстить мне.
Это Ли Джинки отослал то СМС: «Будь ты проклята», - которое я посчитала чересчур театральным. Знай я, что за этими словами стояли несколько дней споров между человеком, за всю свою жизнь не повысившим голос на собеседника, и человеком, мечтавшим убить меня собственными руками, то не стала бы так беспечно смеяться. В тот момент я не впускала в себя сомнения и чувство вины, боясь еще сильнее запутаться в себе, но мне стоило хотя бы задуматься, да.
Минхо не ставил условия, Чхве Минхо угрожал мне через Ли Джинки, что уничтожит всех, но не даст чужому мужчине воспитывать его ребенка. Наверное, многие меня осудят, скажут, что я должна была бороться, унижаться, заставить, в конце концов, Минхо одуматься, но я была так слаба в тот момент. Я хотела лишь одного, чтобы всё побыстрее закончилось. Ведь на кону стояла карьера моего Джонхена! Я не могла позволить Чхве Минхо разрушить незапятнанную репутацию своего мужа, который был виноват лишь в одном - в том, что встретил меня. В юридических документах, присланных вместе с Ли Джинки, ставились четкие условия, порой напоминавшие сюжеты сюрреалистического романа, бред больного человека, но не трезвые причины. Я должна была следить за своим здоровьем в течение всего срока своей беременности, не пытаться избавиться от не родившегося сына, а в день его рождения отдать ребенка отцу. В противном случае меня и Джонхена ждали громкие судебные разбирательства, которые могли раз и навсегда перечеркнуть карьеру, авторитет в корейском обществе и потопить имя знаменитого композитора в болоте позора. Если бы не муж, о себе я бы не беспокоилась, но...
Сижу сейчас в самолете и вспоминаю лицо Джонхена, когда я сообщила ему о визите Ли Джинки. Это была своего рода традиция перед отлетом в Токио – перед глазами мелькали кадры из прошлого, обрывки фраз, лица, хорошие и горькие воспоминания, от которых наворачивались слезы или из-за которых хотелось, стиснуть покрепче зубы, закрыть уши и ничего не слышать.
- Юри, он ведь имеет такие же права на ребенка, как и ты, - сказал тогда Джонхен, а сам тщетно боролся с желанием заставить меня быстрее согласиться на условия Чхве Минхо. – Закон на его стороне.
Джонхен хотел, чтобы я была рядом, но не желал видеть ребенка от «этого человека». И я его за это не осуждала.
Конечно, мне пришлось согласиться. Никто из семьи Джонхена не знал, что я беременна: Содам в тот год уехала на учебу в Китай, свекровь проходила реабилитацию в лучшей клинике Сеула, а Соджин была за границей. На четвертом месяце срока я уехала в Токио, где работала над своим романом, как выяснилось потом – последним в своей недолгой карьере. Меня здорово выручила моя Сыльги, благодаря этой девочке я хорошо переносила перепады своего настроения, ежедневно боролась со страхом и отчаянием. Чаще, чем обычно, в Японию приезжал Джонхен, мы с ним стали ближе друг к другу, лучше понимать, откровенно говорить о том, что нас не устраивало в нашем браке. Поверьте, я ни на минуту не жалела о своем выборе, без своего мужа я была бы не Квон Юри, а другим человеком.
Если писать я больше не желала, то навыки фотографирования и способы выражения своих мыслей мне удалось улучшить. Просматривая мои снимки, Ли Джинки, мой добрый друг, расточал комплименты, особенно он нахваливал работы в черно-белом стиле, когда мне, гуляя по Харадзюку и Сибуя, посчастливилось запечатлеть симпатичные кадры, не постановочные, а динамичные и искренние.
До сих пор со слезами вспоминаю тот день – самый счастливый и самый тяжелый в моей жизни. День, когда родился мой И Чжон. Он был таким крохотным! Увидев темное лицо сына, облепленное длинными черными волосами, прекраснейшее существо в целом мире, я даже не нашла сил заплакать или сказать ему что-то нежное, важное. В тот момент я поняла, что моя жизнь никогда не станет прежней, и что отныне моя Вселенная будет крутиться вокруг одного человека - моего единственного сына.
Изначально мы с отцом ребенка договаривались – через Ли Джинки, что мальчика заберут сразу же, как он родится, но Минхо вдруг передумал. Мы с ним не виделись около года, и я надеялась, что время смягчило его сердце, но оказалась такой наивной в своей вере. Он появился в палате с сыном – сильно похудевший, черты его некогда красивого лица заострились, под глазами чернели темные круги. Он не смотрел на меня, не пытался заговорить, за него это делал Ли Джинки, который мягко попросил меня покормить И Чжона. Я не знаю, на что претендовала, но никак не думала, что человек способен так же сильно ненавидеть, как и любить. Не успела я побыть с сыном и десяти минут, насладиться его запахом, теплом маленького тельца, как в комнату ворвался Минхо и, не говоря ни слова, забрал мальчика. Так продолжалось больше недели. Я думала, что сойду с ума от этого ужасного по жестокости ритуала, плакала ночами, а вскоре потеряла аппетит, потому что все время сидела в страхе – сейчас придет Минхо и заберет навсегда И Чжона. В итоге у меня пропало молоко. Увидев меня в таком удручающем состоянии, в наш конфликт вмешался всегда сдержанный Ли Джинки, он поговорил с этим человеком, и пытки прекратились.
Сейчас, когда прошло столько времени, анализируя наш с Чхве Минхо роман, я нашла в своем сердце место для прощения. Он причинял мне боль намеренно, такой же силы, которую испытал сам, когда я предала его, бросив ради Джонхена. Наверное, я заслужила всё это – поездки и встречи с сыночком длительностью несколько часов, существование в подвешенном состоянии вдали от И Чжона. Помните историю о Деметре, тоскующей по дочери Персефоне? Я действительно умирала в душе, когда покидала Токио, в Сеул возвращался мой живой труп...
Сейчас сыну три года, он такой сладкий и... опять плачу, стоит лишь вызвать в памяти дорогое лицо. Ну, почему самолет так долго летит?
***
Минхо купил огромный дом в Камакуре, куда перебирался с сыном летом и зимой, а в межсезонье жил в Токио. Это было идеальное место, окруженное живописными лесистыми горами. Здесь смех И Чжона журчал звонче ручья, малыш, который обычно любит носиться по дому или с видом опытного археолога исследовать окружающую среду, в мой нынешний приезд не отходил от меня ни на шаг. Сегодня к нам приехал также Ли Джинки, поэтому мне намного легче удерживать на лице приклеенную улыбку и не отвечать на язвительные комментарии хозяина дома, не упускавшего какой-либо возможности превратить мои счастливые дни с сыном в кромешный ад.
Мы обедали все вместе за большим столом под дубом. Мой мальчик, сидя в неудобном положении и держась одной рукой за подол моей юбки, а правой засовывая еду в рот, сильно испачкался. Он был похож на поросенка. Няня пытается уговорить его сходить вместе с ней в ванную, помыть лицо и оттереть пятна на рубашке, а сын крепко вцепился еще крепче и смотрит на меня испуганными глазами.
- Дорогой мой, сходи с тетей, я никуда не уйду, - мягко уговариваю я.
- Не хочу, - упрямится И Чжон. Такой кроха, а уже характер есть!
- Но почему?
- Ты. Уйдешь.
- Не уйду, честно.
- Ты обманешь, - четко, совсем как взрослый, произносит сын.
Минхо, который, казалось, мирно читает газету, зло фыркает:
- Как я тебя понимаю, сын.
Еще одна стрела в мою сторону, пятая по счету за последние полчаса. Мое терпение на пределе.
Я вскакиваю с места, весело хватаю И Чжона в охапку и бегу в дом, все ради того, чтобы вновь не поссориться с Минхо. Иногда у меня руки трясутся от отчаяния, хочется ответить ему, сказать, что мне все надоело, забрать сына и убежать, чтобы никогда больше его не видеть. Он меня изматывает своей непреходящей ненавистью.
Сын тонко чувствует мое настроение, глаза готовы наполниться слезами, он думает, что сделал что-то не так, поэтому мама не смотрит на него и сосредоточенно оттирает засохшее пятно с рукава его рубашки. И Чжон еще такой маленький, не может ладно выразить свои мысли, но они ясно отражаются в его очах – таких же красивых, как у своего отца. На меня этот малыш совсем не похож, может, только формой губ.
- Солнышко, мама на тебя не злится, - наконец говорю я, убедившись, что мой голос не дрожит, злость волной прокатилась по позвоночнику и растворилась. Для убедительности звонко целую его в лоб.
И Чжон моментально преображается, теперь он счастливо улыбается, глазки исчезают за щеками. Люблю его до сумасшествия!
Мы возвращаемся к обеденному столу. Джинки сидит, закинув ногу на ногу, и задумчиво смотрит на Минхо, который едва поднимает голову при нашем появлении. Обедать на лужайке под огромным дубом, росшим на заднем дворе дома Минхо, было одно удовольствие, чистый горный воздух, насыщенный запахами уникальной природы вокруг, содействовал появлению аппетита. Но стоило мне увидеть отца своего ребенка, как внутри всё сжималось – пропадало желание не только есть, но и находиться там.
Я не знала, сколько должны были продолжаться мои путешествия из Сеула в Токио и обратно, сколько я должна молча проглатывать оскорбления и плохо скрываемую ненависть, но я ждала. В контракте, присланном четыре года назад Чхве Минхо, был один любопытный пункт, где говорилось, что раз я не могу воспитывать своего сына вместе с Джонхеном, то и он, Минхо, не сможет этого сделать; если он женится и приведет другую женщину в свой дом, то И Чжон тут же будет передан мне, навсегда. И я ждала терпеливо, что Минхо женится, что я смогу забрать, наконец, сына к себе, в Сеул...
И Чжон все так же не отлипает от меня, крепко держится ручкой за мою юбку.
- Бедный ребенок, - вздыхает Минхо, переворачивая страницу газеты. – Знал бы он, что его мать не способна хранить верность. Ни своим словам, ни мужчинам.
Я открываю рот, чтобы сказать ему в ответ что-то резкое, но вовремя спохватываюсь, заметив, как сильно сжал мою руку И Чжон. Минхо встречает мое очередное поражение с язвительной ухмылкой и, похоже, даже наслаждается тем, как я беспомощно кидаю в него испепеляющие взгляды.
- Мы с сыном прогуляемся, здесь невозможно находиться, - говорю я.
- Ура! Гулять! – больше всего на свете И Чжон не любил сидеть взаперти в четырех стенах.
- Я с вами, подвезу вас до парка, - вдруг предлагает Ли Джинки, всё это время тихо наблюдавший за нами. Друзья обмениваются только им понятными взглядами, я так полагаю, он получил одобрение от Минхо.
Всю дорогу я думала, с чего начать разговор. С одной стороны, понимала, что не имею права жаловаться на что-либо, а с другой – не могла больше терпеть, мне нужно было выговориться, понять, что делать, чтобы избегать неприятных ситуаций.
Сынок, увидев других детей на полянке, уже забывает о страхе потерять меня из виду и убегает навстречу к новым открытиям. В парке сегодня малолюдно, обычно здесь всегда много туристов и местной молодежи.
- Ли Джинки, я запуталась, - жалобно вздыхаю я, не забывая следить за И Чжоном, склонившимся над кроссовками, у него развязались шнурки.
- Я могу вам помочь? – спрашивает Джинки. Его улыбка всегда получается такой мягкой и трогательной. – Нет, не так. Я очень хочу помочь вам, двум дорогим мне людям, но не уверен, что имею право вмешиваться.
- А почему вы так заботитесь о нас? – этот вопрос давно мучил меня, а сегодня он мне показался вполне уместным.
Ли Джинки никогда не рассказывал о себе, своей семье, почему такой умный, красивый мужчина один. Я чувствовала, что за этими грустными глазами скрывалась большая история с тайнами и не исполненными желаниями.
- Я вас люблю, - выдержав длинную паузу, отвечает Джинки. Сначала я подумала, что он меня не расслышал. - Вас и Чхве Минхо. Кроме вас, у меня никого нет. Я вас считаю своей семьей.
- Но...
- ...поэтому хочу помочь вам, - Ли Джинки не дает мне задать еще один вопрос. Видимо, еще не пришло время раскрыть мне душу. – Если я поговорю с ним, вы обещаете, что будете вести себя с ним мягче и относиться с пониманием? Ведь ваши ссоры плохо отражаются на ребенке.
Мне ничего не оставалось, как молча кивнуть. Этому человеку, свидетелю моих взлетов и падений, я прощала менторский тон и доверяла больше, чем себе.
Утром встаю очень рано и пулей лечу из отеля в дом Минхо, хочу поскорее увидеть, как просыпается мой сын. Двери мне открывает прислуга, здесь почему-то очень тихо, никого вокруг не видно. Обычно в такое время хозяин уже сидит на террасе и занимается деловыми звонками. Странно.
И Чжон лежит на своей кровати, она у него огромная, как у взрослого, няня мне рассказывала, что Минхо часто спал рядом, когда сын плакал по ночам. Я всегда вспоминаю эти слова, когда захожу в эту комнату, и каждый раз мое сердце сжимается от боли. Ах, неудивительно, если первым человеком, умершим от раскаяния и острого чувства вины, окажусь именно я.
Мальчик даже не шелохнулся, когда я с нежностью касаюсь пальцами его волос. Крепко спит. Не хочу тревожить его сон, поэтому забираюсь на кровать и устраиваюсь рядом с ним. Я думала, что была осторожной, но И Чжон вдруг открывает глаза и, радуясь моему появлению, не говоря ни слова, кидается ко мне, крепко прижимается к груди, а потом, через короткое время, снова засыпает. В тот момент я понимаю, что значит острое чувство счастья, оно переполняет меня.
Оказывается, я тоже заснула. Потому что поначалу не поняла, где нахожусь, и откуда доносится яростный шепот. Открываю глаза – в комнате светло, солнце прячется за плотными занавесками, норовя проникнуть в детскую и затопить яркими лучами. Медленно прихожу в себя и вижу перед собой Минхо - он низко склонился над И Чжоном, оба, не замечая меня, что-то обсуждали или даже спорили.
- Ой, мама проснулась, - хихикнул сын, когда я погладила его макушку.
Минхо резко выпрямился, он так смутился, будто его поймали на месте преступления.
- Доброе утро, - выдавил он из себя, стараясь не смотреть на меня.
- Привет, прости, я заснула, - начала оправдываться я, приподнимаясь и прислонившись к изголовью кровати сына.
- Нет! – вдруг вскрикнул И Чжон, напугав меня и своего отца. – Мама, лежи так! Не вставай.
- Хорошо, - я снова опустилась на подушки.
Я беспрекословно принимала правила игры И Чжона, поскольку мне редко удавалось баловать малыша - соревноваться с Минхо было очень сложно, тот относился к сыну как к некому божеству и всячески потакал его капризам.
- Лежи, ты у нас мертвая цесса.
Ясно, в переводе с языка И Чжона «мертвая цесса» означало «спящая принцесса». Это была любимая сказка моего малыша, он каждый раз заливисто смеялся, когда в конце я звонко чмокала его в щеку, а затем в шею, щекоча своим дыханием и показывая, как на самом деле принц будил непутевую девушку.
- Пап, целуй ее, - И Чжон тянул Минхо за рукав рубашки, вынуждая его снова склониться ко мне.
- Сынок... я... зачем? Давай во что-нибудь другое поиграем, - теряется Минхо. Краснеет хуже прежнего.
- Нееееет! – капризничает мой мальчик, такой же упрямый, как я.
Да и как могло быть иначе, все отрицательные качества достались ему от меня, а идеальные – от отца. Но я не особо переживала по этому поводу, пусть будет так.
- Чхве И Чжон, прекращай вести себя так! – неожиданно становится серьезным Минхо. Обычно он не повышает голос на сына. В комнате повисло напряжение, еще слово – и разразится скандал.
Изменившиеся интонации тут же замечает И Чжон и начинает плакать. Цирк, а не доброе утро!
Меня вдруг больно задело то, что даже ради сына Минхо не может пересилить себя, настолько противной я была ему. От обиды я забываю, что обещала себе и Ли Джинки сдерживаться:
- Неужели так трудно это сделать? Что за выходки? Иди сюда!
Не понимая, что делаю, я хватаю Минхо за ворот рубашки и притягиваю к себе. Мы больно стукаемся лбами и вместо того, чтобы поцеловать его в щеку, промахиваюсь и утыкаюсь ему в шею.
Черт! Давно забытое ощущение пронзает меня насквозь - ток прошивает до основания, я чувствую, как желание начинает медленно струиться по венам и каждый нерв откликается на источник раздражения. Это длилось всего несколько секунд, а я застыла от страха, казалось, все слышат, как забилось мое сердце – оно буквально грохотало.
Я думала, что всё прошло. Как же я ошибалась!
Так же быстро, как притянула, я отпускаю Минхо, но он не спешит отпрянуть назад. Я, кое-как собрав остатки смелости, взглядываю на него. Он сбит с толку, по его лицу ничего невозможно прочесть.
Остаток дня я провожу вдали от дома, стараясь не сталкиваться с его хозяином. Всё тщетно, мне не убежать от собственного тела, которое не слушается меня и превращается в комок нервов, стоит только на горизонте появиться Чхве Минхо. Мой внутренний мир рушился, я не знала, кто я, и что мне нужно. Моральный урод или просто животное, не способное контролировать свои инстинкты? Минхо был прав, мне неведомы понятия «честь» и «верность».
Чтобы унять порывы своей испорченной натуры, я сбегаю к себе в отель под предлогом, что неважно себя чувствую. Но мне ничего не помогает – ни холодный душ, ни разговоры с Джонхеном, ни прогулки перед сном, я всё время возвращаюсь к мыслям о Минхо. Ночью мне снилось, что я дотрагиваюсь пальцами до его губ и целую его гладкие плечи, всё было как наяву, что, даже придя в себя и сидя на кровати в темноте, мое сердце гулко стучало в груди, а ладони хранили тепло и запах кожи Минхо. Форменное сумасшествие. Мне нельзя в таком виде появляться в том доме, но как быть с И Чжоном? Мне нельзя терять ни секунды драгоценного времени, отведенного на встречи с сыном. Утром, так и не сумев сомкнуть глаз, я звоню Ли Джинки и прошу его мне помочь.
Сын радостно выпрыгивает из машины моего друга, который каким-то образом уговорил Чхве Минхо отпустить мальчика с ним на прогулку. Я даже не успеваю толком поблагодарить Джинки, но тот быстро машет нам рукой и уезжает. Мне ничего и никого больше не надо, сидя с И Чжоном за столиком в кафе и поедая подтаявшее мороженое, я снова была счастлива, забыла о ночных кошмарах и внутренних демонах. Мой малыш ни минуты не сидит на месте, не успеваем мы пройтись по магазинам игрушек, как он тащит меня за руку в какой-то музей, ему всё интересно, хочется посмотреть, потрогать.
- Сын, я устала, давай вернемся домой.
- Нет. Ты не устала.
- Чхве И Чжон, мама валится с ног.
- Нет, пойдем туда! – и снова ведет куда-то.
Наверное, во всем виновата та бессонная ночь, но я спохватываюсь только тогда, кода вижу, как загораются уличные фонари. Уже стемнело! Сколько часов мы бродили по Камакуре? Хватаюсь за телефон – он разряжен. Боюсь даже представить, что творится с Минхо.
Я как чувствовала.
- Где тебя носит, черт подери?!!! – с порога кричит на меня Минхо. Он даже не замечает, как испуганно прячется за мои ноги И Чжон.
- Мы гуляли, - как можно спокойнее отвечаю я. – Говори тише, сын тебя боится.
Но Минхо был по-настоящему зол, он не слышит меня, не обращает внимания на Ли Джинки, застывшего в гостиной, ни на Ким Соджин, с ужасом смотревшей на меня с И Чжоном. "Каким ветром ее сюда занесло?" - проносится у меня в голове.
- Я собирался звонить в полицию! Думал, с вами что-то случилось! Почему ты отключила свой телефон? - Минхо заводится по-настоящему.
- Не кричи на меня! – отвечаю я этому человеку и поднимаю сына на руки, мальчик трясется от страха. – Мы гуляли, а телефон разрядился. Мы уже здесь, так что теперь кипятиться?
- Ты! – Минхо идет на меня, и это меня тоже начинает пугать. – Ты – самая безответственная мать! Думаешь только о себе! Отдай ребенка!
И вдруг И Чжон начинает плакать, он крепко прижимается ко мне и не может успокоиться, рыдания сотрясают его крохотное тело. Я хотела ответить Минхо, но снова удержала в себе все злые слова, готовые сорваться с губ.
- Отойди! Я сама его уложу спать, - это больше похоже не на ответ, а на шипение. Прохожу мимо разъяренного папаши и иду в спальню.
И Чжон долго не мог заснуть, всхлипывая и просыпаясь каждые несколько минут, чтобы удостовериться, что мама никуда не ушла. Он хотел, чтобы я полежала рядом с ним, и я послушно обняла его. Через час малыш, наконец, заснул. Я укрыла его одеяльцем и оставила ночник включенным. Тут же возле двери детской появилась няня, которая едва ли не поклялась, что не сомкнет ночью глаз, но будет охранять чуткий сон И Чжона.
В гостиной меня ждала одна лишь Ким Соджин. Это была самая нелепая из самых нелепых встреч. Моя золовка, которую я не видела почти пять лет, теперь жила в Токио! И не просто жила, а работала личным секретарем Ли Джинки.
- А где он? – спросила я, ответив на сотни вопросов Соджин о том, как так оказалось, что жена его старшего брата – мать ребенка от другого человека. Она второй год приезжала в Камакуру, слышала обрывки разговоров о загадочной женщине, бросившей Чхве Минхо с сыном, но никогда не думала, что ею окажусь именно я.
- В кабинете. Здорово вы потрепали нам нервы, - сухо ответила Соджин. Все же ее прежняя нелюбовь ко мне сохранила свою жизнь. – Вы не изменились, все так же беспечны.
- Ах, оставьте, не вам меня судить, - раздражаюсь я.
- Да, вы правы. Но иногда, хотя бы изредка, думайте и о других людях. Господин Чхве чуть с ума не сошел от переживаний, пока вы там гуляли.
- Ким Соджин, занимайтесь своими делами и не суйте свой нос в чужие, - я встаю с дивана, намереваясь уйти. Так устала, что даже нет сил с ней пререкаться.
- Я бы с удовольствием, но не могу. И Чжон для меня как родной, он чудный малыш. Даже не верится, что вам удалось родить такого светлого человечка. Поэтому, Квон Юри, я буду вмешиваться, - отвечает мне Соджин.
Будучи в расстроенных чувствах, я не обратила внимания на слова своей золовки, но позже, увидев, как эта женщина воркует над И Чжоном, поняла, что она имела в виду. Соджин, старая дева, неудавшаяся оппозиционерка, педагог со стажем, сухарь, рядом с моим ангелом превращалась в добрейшую тетю, готовую прыгнуть в одежде в бассейн, скатиться с горки, если ее об этом попросит мой сын. Из нее могла получиться чудесная мать!
***
- Минхо, прости меня, - слова легко слетают с уст. Несколько дней назад я бы умерла, но ни за что на свете не сказала бы это и с такой интонацией – просительной.
Он сидит за своим рабочим столом в кабинете и просматривает бумаги, а я нарушаю деловой процесс своими запоздалыми извинениями. Меня никто не уговаривал, даже Джинки не сказал мне ни слова, продолжая как ни в чем не бывало шутить и вести за ужином дружескую беседу, в которую искусно вовлекал вялую Соджин, молчаливого Минхо и меня, потерянную.
- Все забыто, Квон Юри, - нарушает повисшую тишину Минхо. – Ты тоже меня извини, я был не в себе.
- Я, правда, потеряла счет времени...
- Знаю. Ты всегда теряла голову, когда чуяла свободу. Но я испугался, что с вами что-то произошло, - Минхо смотрит на меня, а по моему телу уже бегут мурашки.
- Я думала, ты меня ненавидишь, зачем ты обо мне беспокоился?
Он удивленно приподнимает брови, как бы спрашивая: «Откуда такие нелепые фантазии?» - и не отвечает на мой вопрос.
- Поэтому, Квон Юри, нам всем будет спокойнее, если ты поживешь у меня дома. Сейчас уже поздно, я отвезу тебя до отеля, но утром можешь выписаться из номера. Или ты не хочешь?
- Нет! Нет! Я согласна! – поспешно отвечаю я.
- А он? Тот человек... ничего не будет иметь против?
Минхо никогда не называл Джонхена по имени, я всегда узнавала, о ком речь, по тону его голоса, менявшемуся до неузнаваемости.
- Нет.
- Хорошо, тогда будь готова через пять минут, - и он снова уткнулся в свои бумаги, вынуждая меня покинуть кабинет.
А я не хотела уходить. Я хотела сидеть там и смотреть на то, как работает Минхо. Дикое желание, да же? Меня словно подменили, а в голову залили чужие мысли. Я очень хотела, чтобы он снова смотрел на меня как прежде, чтобы преследовал, уговаривая сдаться, а не делал вид, что я сливаюсь с интерьером этого дома, что я просто мать его единственного сына, досадная ошибка молодости.
Всего несколько дней назад я мечтала о том, чтобы Минхо женился и отдал И Чжона мне, а сейчас я готова была расцарапать лицо этой женщине, если она у него имелась, и снова вернуть его себе.
О да, я – нечто.